Сегодня год, как не стало Ларисы Голубкиной; напомню одно из интервью:
- Вы очень рано стали звездой, уже на 2-м курсе института после «Гусарской баллады» проснулись знаменитой. В столь юном возрасте сложно не заболеть звёздной болезнью.
- Во-первых, тогда такого понятия не было – звезда. Но были знаменитости. Те люди, которым я доверяла, меня не хвалили, папа вообще говорил: ну подумаешь, снялась! А то, что за полгода картину посмотрели 49 миллионов, я не считаю своей заслугой. Хотя после этого почти 50 лет я прожила, что называется, «на поверхности». Меня знали все, и в советское время можно было по блату купить растворимый кофе, сыр «Виолу», вырезку. Это было преимуществом известного артиста в Советском Союзе.
В какой-то момент я от этого устала и подумала: какой кошмар, чтобы мясо купить, надо быть очень известным человеком! Раньше у нас тут был овощной магазин, и время от времени меня пускали «за кулисы» магазина, где было то, чего не было на прилавке. Но даже если ты заходил «со двора», все равно нужно было показывать какие-то фокусы, рассказывать сказки, пройтись по канату, сделать тройное сальто, прежде чем тебе принесут килограмм огурцов…
Это другая жизнь. Нынешнему поколению она не понятна. Сейчас нужны только деньги. А тогда и деньги, и связи, так называемый блат. По блату можно было достать и чешский белый кафель, и кухонный гарнитур… Но актерам не так уж много платили, особенно в драматическом театре. На зарплату можно было купить один унитаз, а потом ждать следующей получки.
ПОЗВОЛЮ СЕБЕ КОММЕНТАРИЙ. По мне, её слова из того интервью — как зеркало эпохи, где слава была не блогерским хайпом. «Звёздной болезни» не знали, зато отлично владели искусством дефицитного цирка: сальто через канат за кило огурцов — это не метафора, а горькая правда советского быта. Она права: миллионы зрителей «Гусарской баллады» — не её личный зачёт, а волна народной любви, которая потом обернулась обязанностью быть «на поверхности» полвека. Папа не хвалил — «подумаешь, снялась!», — и это спасло от иллюзий. Зато известность открывала двери овощных закромов: «за кулисы», с фокусами и сказками. Зумеры не поверят, да? Она прожила это честно.
- Однако многие ностальгируют по тем временам.
- Ностальгируют, потому что внешне были все равны, и это многих устраивало. В нашем доме, где я живу уже 40 лет, машина была только у Олега Табакова, у его жены, и у нас с Андрюшей (Андрей Миронов- Е.Д.) было по машине. Это было все равно, что иметь «Бентли» по нынешним временам. Но мы были известными артистами, и нам нечего было стесняться.
Вы знаете, сколько было в Москве девочек и мальчиков, закончивших технические вузы? Инженеры тогда были в моде, и всех их загоняли в НИИ закрытого типа. Что они там делали? Вспомните «Служебный роман» Рязанова: продавали сапоги, красились, накручивали волосы, курили, пили кофе до 6 вечера... Что могло им там нравиться? Но зато все были пристроены.
Мы никогда не ставили материальные блага на первое место. И никогда не унывали, всегда были энергичные. И теперь повзрослев, когда дети выросли, многие находят себе новые увлечения – кто-то пишет книгу, кто-то занялся спортом, некоторые путешествуют. Нужно осознавать, что мое поколение небезразлично ко всему новому, нам подавай то, что заставит двигаться, жить! Вот почему мне и моим друзьям интересна информация, которая помогает развиваться, больше узнавать и быть в ногу со временем.
Нынешние миллениалы не верят: чешский кафель по блату, кухонный гарнитур через знакомого директора гастронома — это ж не тиндер-свайп за айфон, а настоящее искусство выживания в равенстве, где все «внешне равны», а внутри — пропасть от «тачки» Табакова до пешком по грязи. Деньги? Были, но вторыми после связей. Актёры в драме еле тянули на один фаянсовый трон, зато машина — как «Бентли» сегодня — ставила на пьедестал: у Голубкиной с Мироновым, у Табаковых. Ностальгия? Потому что равенство маскировало иерархию: все в одинаковых серых пальто, но одни пьют кофе в «Служебном романе» НИИ, другие — за кулисами овощного. Инженеры в моде загонялись в закрытые институты — рисовать графики до вечера, курить и мечтать о настоящем деле.
Её поколение не ныло: материальное — не главное, главное — движение, энергия, жизнь! Дети выросли — и на пенсии книги пишут, спортом балуются, мир колесят. Ностальгируют не по дефициту, а по драйву: мы не ставили бабло во главу, а выживали с блеском в глазах. Сегодняшним — деньги и лайки, а им — информация, развитие, быть в ноге. Год без Голубкиной, а её слова как укол: равенство было уютной клеткой, но они в ней танцевали, не сломавшись. И нам, старикам, подавай то же — жить, а не выживать!
Фраза про «пройтись по канату, сделать тройное сальто, прежде чем тебе принесут килограмм огурцов» — это ведь не шутка. Это точное описание системы, где известность была не просто статусом, а конвертируемой валютой. Но конвертировалась она не в деньги, а в доступ. Потому что деньги, повторю, были бессмысленны, если у тебя нет доступа к дефициту.
Я много общался с артистами того поколения. И Голубкина — одна из немногих, кто проговаривает это без ностальгического флёра. Она не говорит: «какое было замечательное время». Это принципиально важно. Потому что сейчас принято идеализировать советское прошлое, особенно в патриотическом дискурсе. А она честно говорит: да, меня знали 50 лет, но за это знание я платила тем, что не могла просто прийти в магазин и купить продукты, как нормальный человек.
Её наблюдение о разнице поколений — абсолютно точное. Она говорит: «нынешнему поколению она не понятна. Сейчас нужны только деньги». Это не оценочное суждение, это констатация смены парадигмы. В СССР статус давал доступ. Сейчас статус даёт деньги, а деньги дают доступ. Но важно другое: в той системе, которую описывает Голубкина, даже будучи знаменитым, ты всё равно зависел от продавщицы в овощном магазине. И эта продавщица имела над тобой власть, которую сейчас трудно объяснить человеку, который просто открывает приложение и заказывает продукты.