Март. В парке наконец-то растаял снег, и земля пахнет так, что хочется закрыть глаза и дышать, дышать, не останавливаясь. Воробьи расчирикались — кажется, они тоже рады, что можно больше не прятаться по щелям. Мы сидим на скамейке с Серегой, держим в руках бумажные стаканчики с кофе. Кофе уже почти остыл, но так хорошо и уютно от этих стаканчиков.
Серега — друг моей бестолковой молодости, приехал из очередной командировки. Постарел, конечно, как и все мы... У него теперь внучка, остеохондроз и привычка говорить мудреными притчами. Он отхлебнул из стаканчика, прищурился на мартовское солнце, от которого у меня почему-то замирает сердце, и вдруг спрашивает:
— Слушай, подруга. А представь: у тебя в руках огромная связка воздушных шариков. В каждом — маленькая порция настоящего счастья. Чтобы его получить, шарик нужно лопнуть. Ты бы как сделала? Сразу все хлопнула, чтобы накрыло разом, или каждый день по одному лопала, чтобы растянуть удовольствие на годы?
Я замерла. Стаканчик в руках стал вдруг очень тяжёлым.
Сначала я, конечно, подумала: «По одному». Это же так разумно. Мы всю жизнь так: сначала учись, потом работай, потом выйдешь на пенсию — заживёшь. Хорошее откладывали на праздник, праздник — на отпуск, отпуск — «вот когда-нибудь обязательно». А в моей молодости вообще вся страна так жила: берегли на потом, потому что по-другому было нельзя. Эта привычка въелась в кожу, в каждый шов, в каждую «заначку». Сначала обеспечь, накопи, сохрани, а уж потом — если останется — чуть-чуть себе. И так — всю жизнь.
Но потом меня словно током ударило. А что это за счастье по чайной ложке?
Лопать постепенно — значит каждое утро просыпаться с мыслью: «Сегодня я должна получить свою дозу». А если настроение не то? Если давление скакнуло? Если опять эта дурацкая поясница, и встать страшно, и кофе невкусный, и вообще всё бессмысленно? Счастье превращается в обязанность. В план. В отчётность перед самой собой: «За сегодняшний день порция получена, можно жить дальше».
Я представила эту картину так ярко, что у меня даже руки задрожали. Каждый день вынимаю из связки один шарик, аккуратно подношу иголку. Хлоп. Улыбнулась. Пошла домой. Завтра — ещё хлоп. И так — до бесконечности. И в конце концов я просто перестану ждать этого хлопка, он станет таким же обыденным, как звонок будильника. Я не буду его чувствовать. Я буду его просто… учитывать.
Мне вдруг стало обидно. Обидно до слёз, которые я быстро сглотнула.
Я посмотрела на Серегу. Мартовский ветер трепал его седые волосы, а воробьи вокруг заливались так, будто подначивали меня.
— Я бы лопнула все, — сказала я, и мой голос прозвучал так, будто я прыгаю с моста в ледяную воду. — Сразу. Все до единого.
— С ума сошла? — усмехнулся он, но в глазах у него было уважение. — А что потом?
— А потом всю жизнь бы помнила, — ответила я, чувствуя, как внутри разливается тепло, хотя кофе давно остыл. — Представь: взрыв, фейерверк, разноцветные клочки осыпаются на голову, летят в небо, ты стоишь в самом центре этого безумия, и у тебя внутри — океан. Не маленькая лужица, где можно только ноги помочить, а настоящий океан, в котором хочется тонуть. Ты потом будешь неделями варить суп, мыть полы, ходить на работу, выслушивать чужие проблемы, но у тебя будет это воспоминание. Такое, от которого сердце пропускает удар даже через годы. А если растягивать, то неизвестно, доживёшь ли ты до последнего шарика. И неизвестно, не протухнет ли счастье в этой тонкой резине, пока ты ждёшь удобного момента.
Мы помолчали. Я смотрела на голые ещё ветки, на лужи, в которых отражалось небо, слушала воробьиный гомон и чувствовала, как что-то внутри меня расправляется, как будто я сама только что лопнула десятки шариков и теперь лечу.
Серега допил свой кофе, смял стаканчик, а я подумала о том, что меня всю жизнь учили: много счастья — это подозрительно. Его нельзя хотеть. Его надо делить, разбавлять будничными заботами, чтобы не сглазить. Но сейчас, в пятьдесят восемь, когда в волосах серебро, а мудрость приходит вместе с желанием спать на левом боку, я вдруг поняла: я устала копить. Я хочу один раз — так, чтобы сердце заколотилось где-то у горла. Чтобы потом не жалеть, что не решилась.
Я бы лопнула все.
А вы?