Сидела я тут пару недель назад после работы в кафе. Сидела у окошка, кофе пила. За окном зима, снежок порхает, фонари горят тёплым светом. Красота такая! Жду вот друга своего. Он в командировке дальней был, давно не виделись, обещал подъехать, да что-то опаздывал.
А за соседним столиком, у стены, две дамы расположились. Я их сразу и не приметила, они уж потом в поле зрения попали. Обе такие... ну, ухоженные. Волосы крашеные, губы надутые, брови причесанные. Только смотришь на них, и почему-то вспоминается наша старая яблоня на даче. Мы её, бывало, весной побелим, чтоб опрятнее выглядела, а ствол-то всё равно трухлявый, кора старая. Так и тут: сквозь всю эту краску и гель возраст прёт, куда ж ему деться. Как Пушкин, царство ему небесное, писал — «заплата на ветхом рубище». Ярко, а всё едино — заплата.
Пьют они, видать, что-то покрепче кофе, и зыркают не на заснеженную улицу, а в мою сторону. Я даже не сразу поняла, что это я у них на прицеле. Думала, может, знакомую какую увидели. Ан нет, меня обсуждают.
Ветерок от их столика донёс обрывки. «...ну посмотри, это ж ужас... ноги, как у слона... и нос картошкой! ... в наше время, когда пластика... и блузка эта дешёвая, немодная...»
Я кофе отставила. Сначала, грешным делом, обидно стало. Блузка на мне обычная офисная, шарфик сверху накинут. Ну, есть у меня лишние килограммы. Ну, волосы некрашеные. А эти... «клуша», «тумба»... И так зло у них это выходило, аж противно.
Плюнуть бы им в ответ или уйти, чтоб не слышать. А потом смотрю на них и думаю: девоньки, да вы ж сами себя едите. Сидят две нарядные, злые, носы свои, небось, по тысяче раз правленные, в мою сторону воротят, а счастья в глазах — ни на грош. Снег за окном искрится, фонари сияют, а они его не видят. Им бы только в другого плюнуть, чтоб своё убожество прикрыть.
Только я так подумала, глядь в окно — а там машина подъезжает. Шикарная, белая, огромная, как снежный корабль. Я даже не разглядела сразу, что за марка, но видно — вещь! И тут до меня доходит — это ж Серёга! Точно, он говорил, что новую купил, да я и не придала значения.
Смотрю, а те две дамы тоже головы повернули. Видно же через окно, какая машина. И замолчали даже. А я смотрю, как Сергей выходит — такой же красивый, широкоплечий, как и много лет назад. Мы с ним ещё с института дружим. Идёт к кафе, а в руках — букет роз!
Дверь открылась, он вошёл, стряхнул снег с плеч, огляделся, увидел меня и заулыбался. Подошёл, обнял крепко, расцеловал прямо при всех, цветы в руки сунул, коробочку духов на стол поставил. «Ну, именинница, — говорит, — прости, что с опозданием! В командировке застрял, а как вернулся — сразу к тебе. С прошедшим днём рождения, подружка моя любимая!» А я и правда недавно день рождения отметила, скромно, по-тихому. Столько лет уже, и не до праздников. А он помнит, приехал.
А те две дамы так и застыли с открытыми ртами. Сергей расплатился за мой кофе, взял меня под руку, и мы пошли к выходу. И когда мимо их столика проходили, я краем глаза увидела, как одна из них, та, что позлее, смотрит нам вслед. И слышу её голос, злой, прямо-таки кипящий: «Ну почему таким всё достается? А мне — ничего? И тебе, кстати, тоже!»
И так мне вдруг легко стало. И жалко их даже. Сидят со своими надутыми губами и модными сумками, а внутри — пустота и злость. А зима — вот она, за окном. Белая, чистая, бескрайняя. Черпай из неё счастье ложкой, не хочу. Любовь, радость, спокойствие — бери, не жалко.
Только некоторые не могут. Им бы не черпать, а плюнуть в неё. Или в того, кто черпает. Думают, может, легче станет.
Да только не становится. Ни им, ни зиме. А зиме и горя мало. Она была, есть и будет. Неисчерпаемая и прекрасная. Прямо как сама жизнь.
