Глава 84.
Ноябрь 1941 года
- Товарищи бойцы! — голос Игнатьева далеко разносился в морозном воздухе. — Нам выпала великая честь защищать Москву, столицу нашей великой Родины. Грудью закрыть её от немецкого захватчика!
- Красиво говорит политрук, - вздохнул рядовой Глазков, парнишка небольшого роста с круглыми печальными глазами. — Нам бы вот так красиво исполнить…
- Сдюжаем ли… - откликнулся стоявшим рядом с Глазковым рябой красноармеец.
- Должны сдюжать, - меланхоличным тоном сказал Варфоломей. — Не бежать же нам.
- Да уж больно прёт кругом немец, удержу ему нет! Поляжем же все!
- Ну и поляжем, и что? — пожал плечами Вахруша. — Бессмертных-то нет, рано или поздно все на небесах будем.
- Мы — советские люди! — продолжать свою речь Игнатьев. — В нас есть огромная сила, которую дала нам Родина. Родина, освободившая нас от оков царизма, давшая нам свободу жить, учиться, трудиться, защищавшая нас от бед и невзгод. Пришло время нам отдать свой долг. Мы — сибиряки, закалённые природой. Многие из нас, - Игнатьев приосанился, - воевали в гражданскую, нас не испугают грохот боёв и боль от ран. Мы не побоимся отдать жизнь за то, чтобы наша Родина, наши женщины и дети были в безопасности.
- Помереть не боюсь, - тихо сказал Глазков, — а ран боюсь. Боли боюсь, крови. Страх как боюсь.
- Ты заране не бойся, - голос отца Севериана был мягким, успокаивающим. — Сейчас-то ты здоров, так чего мучиться? А уж если заденет, так спроси Господа, Он тебе силы даст перенести боль.
- Да ну? Даст? — с сомнением спросил Глазков.
- Непременно даст. Только верить в это надо.
- Вот-вот, «верить»! Это называется самовнушение! — хмыкнул рядовой Ивлев, парнишка молоденький и симпатичный, отучившийся два года в педагогическом училище. — Обращаясь к так называемому богу, человек сам себя настраивает на невосприятие боли.
Спорить Сергей не стал, только улыбнулся.
- Сегодня нам поставлена задача, — звучал голос Игнатьева, - удержать немца на участке фронта между деревнями Кузово и Ленинское*. Цель фашиста — обойти Москву с севера и с юга и замкнуть на востоке кольцо блокады. Наша цель — остановить врага на этом участке и дать возможность частям Красной армии ликвидировать выступ возле Тополевки.
--------
* все названия вымышленные
--------
Ледяной ветер трепал полы шинелей, гнал по замерзшей земле какой-то мусор, навевал тоску.
- Нам предстоит пройти пятнадцать километров и занять оборону на вверенном нам участке — окопаться, устроить заграждения и огневые точки, развернуть наблюдение за противником.
- Если танки попрут, то никакие заграждения не помогут, - волновался Глазков. — Сомнёт ведь нас немец!
- Да что ты заладил, Глазков, сомнёт, сомнёт, боюсь… - чертыхнулся рябой. — Только душу людям изматываешь! Боишься — держи в себе!
Наконец Игнатьев замолчал. Раздались команды, стрелковая рота капитана Михеева походным маршем направилась к полю между деревнями Кузово и Ленинское.
- Слышь, браток, тебя как зовут-то? — спросил отца Севериана немолодой деревенский мужичок.
- Сергеем родители нарекли, - немного помолчав ответил тот.
- Я, браток, увидел, как ты утром брата своего благословил, и показалось мне… - мужик замялся, - словом, не поп ли ты?
- Был рукоположен в иеромонахи.
- Ого! — мужик со страхом посмотрел на отца Севериана. - А ты… ты меня не благословишь ли, отец Сергий?
- С радостью. Только я отец Севериан. Как зовут тебя?
- Михаилом. Михаил Щербаков я, батюшка! - мужичок сложил ладошки крестом, склонил голову.
- Бог благословит! — улыбнулся отец Севериан.
- Все говорят, что Бога-то нет! — шёпотом сказал Щербаков, почтительно облобызав руку Сергея. — А я-то думаю, что есть. Иначе как же — вот убьют меня, и всё? Для чего тогда я жил? Чтобы детишек нарожать? А они зачем? Зачем вообще люди на земле живут? Неужто для того, чтобы воевать, болеть и помирать, а?
- Верно, не для того, - согласился отец Севериан.
- А для чего же?
- Для вечной жизни.
- Вот и я так думаю, есть что-то главнее, чем… А ты мне, батюшка, скажи, вот я… будет мне вечная жизнь? Или на вечные муки пойду?
- Про то один Господь ведает.
- Ну да, ну да… - спохватился Щербаков.
- Ты, если такой умный, рядовой Котов, - влез в разговор Ивлев, - то расскажи, для чего твой бог нам войну послал.
- Может быть, именно потому, что Он не твой?
- То есть, он наказывает нас за то, что мы в него не верим?
- Мой Бог никого не наказывает, он терпеливо ждёт, когда Его позовут и попросят защитить от бед. Но Его давно уже не зовут.
- Эх, тёмные вы люди, - вздохнул Ивлев. — И всё-то вы вывернете, всё на пользу своей теории истолкуете! Что же, если за двадцать четыре года советской власти в ваших головах не прояснилось, то уже никогда ничего не прояснится.
С серого неприветливого неба сыпалась колючая крупа. Место, где предстояло принять бой, оказалось голым полем с остатками стерни, в низине.
- Там, за нашей спиной, - капитан Михеев поднял руку, - высоты, овладев которыми, немцы получат контроль над местностью. Наша задача — не пропустить врага дальше этого поля, не дать им преимущества над нашими войсками, и в итоге не дать овладеть Москвой. Земляки! Здесь, на этом поле, мы получим боевое крещение, на этом поле многие из нас останутся лежать навсегда. Но это не должно пугать нас. Родина без нас обойдётся, а мы без неё — нет.
- Господи, Иисусе Христе… - прошептал рядовой Щербаков.
Зазвенели о мёрзлую землю лопаты.
- Пожрать бы… - сказал кто-то. — После дальней дороги аппетит разгулялся.
- Если, не приведи Господь, прилетит кому в живот, то лучше, чтобы в нём жратвы не было…
- Да ну! Прилететь может в любой момент, всю войну, что ли, не жрать?
- Торопитесь, мужики, торопитесь! Скоро заявятся немцы, начнут изничтожать нас, к тому времени нам как можно глубже вгрызться в землю надо!
- Воздух!
С тяжёлым мерзким гулом наплывали на небо немецкие бомбардировщики. Варфоломей упал лицом в землю, прижался к ней, шепча молитвы. Ему хотелось слиться с полем, стать невидимым, раствориться. Гул придавливал его к земле…
Самолёты плыли высоко, будто и вовсе не замечая окапывающихся стрелков.
- На Москву, гады…
- Ага…
- Нас всё одно заметили и командованию сообщили. Братцы, скорее окапываемся!
- Рядовой Котов! К политруку!
- Который из них? Их так-то двое!
- Старшего!
Сергей воткнул лопатку в землю и, пригибаясь, помчал к политруку.
- Что, монах, опять мутишь бойцов? — накинулся на него Игнатьев.
- Я? — удивился Сергей.
- В капелланы записался? Ты чего там пропаганду разводишь? Про какого Бога бойцам рассказываешь?
- Не понимаю, о чём вы.
- Не понимаешь? Не придуривайся. Рядовому Щербакову кто благословение давал? А?
- Невозможно отказать тому, кто искренне просит, - спокойно ответил Сергей, подумав про себя, что кто-то из шедших рядом не удержал в себе услышанного. — Попросите вы, Господь и вас благословит, товарищ политрук.
- Если боец струсил, его надо поддержать, а не вовлекать в трясину. Будешь проповедовать — расстреляю на месте, а в документах укажу, что за паникёрство.
- Ваша воля, - улыбнулся Сергей.
- А ты помрёшь счастливый, что мучеником стал? Стране солдаты нужны, только поэтому оставлю тебя и братца твоего в живых.
- Да вы, товарищ политрук, не беспокойтесь. Немец, ежели что, сделает дело за вас. А про струсившего бойца… Я ведь его и поддержал, попросил для него сил у Бога.
- Да в себе, дурень ты дремучий, искать силы надо! В себе! Человек от природы наделён неограниченными возможностями! Мы советские люди, мы освобождены от оков этой многовековой лжи, и мы можем воспользоваться этими возможностями. Забыть! Забыть надо о Боге, как о страшном сне!
- Вы, товарищ политрук, сильный человек, вам Бог и не нужен. А мы с братом моим нищи и убоги…
- Нищие?! Да вы на пасеке неплохо жили!
- Не жалуемся. Только я говорю про наши силы — нищи мы и убоги, за всю жизнь ничего доброго не сделали, ничего сами не можем, у кого же нам и искать помощи, как не у Бога?
Игнатьев в сердцах закрыл ладонью глаза, застонал:
- Ну как можно так унижать себя?!
Едва стрелки успели выгрызть в мёрзлой земле узкие щели, как налетели самолёты — теперь уже по их душу. С воем падали бомбы, дрожала земля, сжатый воздух взрывной волны сотрясал тела бойцов.
Отец Севериан не боялся ни смерти, ни ран. Чего Бог не допустит, того не случится, а что случится — по Его святой воле. Но от вибраций противно сжималось в животе, а ноги стали ватными.
«Если меня так крутит, каково же бедным неверам, за жизнь боящимся!» - подумал Сергей, прижимаясь спиной к стенке окопчика.
Улетели самолёты — заработала артиллерия, утюжа снарядами поле.
- Видишь, как тараканов нас изводят, чтобы наверняка! — сказал рябой, выплёвывая попавшую в рот землю. — Только мы не тараканы. Нас так просто не уничтожишь!
Обстрел закончился, и по окопам пошёл капитан Михеев:
- Что, товарищи, все живы? Все целы?
Живы были не все, и целы были не все.
- Священника… священника зовёт… - зашелестело по окопам.
- Корзун батюшку зовёт. Помирает.
- Где ж ему священника взять?! Бредит, поди.
- Да есть же священник!
- Какой? Где?
Отец Севериан подошёл к раненому:
- Я священник.
- Батюшка… - прохрипел тот.
Корзуну на вид было около сорока — обычный мужик, деревенский, всю жизнь свою на поле прогорбатившийся. С юности на зажиточного соседа чертоломил за небольшую плату, потом в сельхозартели. Когда советскую власть в деревне устанавливали, он больше всех радовался, думал, теперь-то уж заживёт народишко! Против церкви пошёл, думал, она и есть та самая палка, которая колесу революционному мешает, с воодушевлением разносил храм. Однако богатств никаких не нажил — с голоду ребятишки не помирают, и то хорошо. С годами задумался, да уж поздно было, ничего не вернуть.
Теперь лежал он с развороченным животом, знал, что конец его пришёл, только перед концом этим придётся ему от раны своей муки принять. Нет, не от раны — от руки Божьей, в этом он был уверен. И страшно захотелось ему исповедаться и причаститься.
- Я священник, - наклонился над ним солдат, который шёл сегодня в одной колонне с ним.
- Батюшка… - Корзун сложил вымазанные кровью и глиной ладони, прося благословения.
Рука отца Севериана поднялась в привычном жесте, не оставив умирающему сомнений — не простой перед ним солдат, не шутник какой-то, а самый настоящий иерей.
- Исповедаться хочу…
Пола шинели легла на голову Корзуна:
- Кайся, солдат!
- Грешен я, Господи! Грешен! Храм Твой святой громил, иконы жёг. Гнал я Тебя, Господи, из дома Твоего. Прости меня! — из глаз его лились слёзы. — Евангелие святое в огонь… Нет меня гнуснее и хуже. Прости меня, Господи!
- Господь и Бог наш… - раздались слова разрешительной молитвы.
- Господи… - плакал Корзун, - Ты простил меня… меня, нечестивого… Сподобил меня исповедаться…
- И причаститься! Прости, друг, что нет настоящей утвари, но святые дары от этого святости не потеряли! — отец Севериан вложил в рот умирающего крошечный кусочек.
- Велики милости Твои! — Корзун закрыл глаза. — Святый Боже, Святый Крепкий…
Гримаса боли исказила его лицо.
- Пить хочется… Как пить хочется… Печёт.
Отец Севериан забормотал молитвы. Шёпот Корзуна становился всё тише и тише.
- Ну, что он? — подбежал санитар. — Живой?
- Кончился… - отец Севериан закрыл Корзуну глаза, перекрестился.
- Немецкие танки!
- Рота! К бою!
- Прут, как на параде, ничего не боятся… - сквозь зубы процедил Ивлев.
- А что ему бояться? Наших противотанковых ружей? — вздохнул Глазков.
- Гранаты и бутылки-зажигалочки ещё у нас есть! А самое главное — есть мы. Умрём, а не пропустим немца к высотам.
Осветился огнём ствол одного из танков, жахнул выстрел, столб земли поднялся прямо перед бруствером, осыпав упавших на дно окопа солдат комьями мёрзлой земли.
- Ааа, с-ка, б… - зло выругался Ивлев. — На вот тебе, подлюка!
Он приложился к прицелу противотанкового ружья, нажал на спусковой крючок. Танк словно и не заметил попадания.
- Промазал?
- Н-нет… Попал. Не берёт. Ах ты, сс-ка! Не берёт ружьё его!
- А как же мы их остановим? Они же… они же сомнут нас. Братцы! Не удержим мы немца!
- Молчать! — рявкнул Игнатьев. — Вы советские люди или нет? Ничто не может испугать и сломить нас!
Слева и справа вставали стеной разрывы снарядов, сыпали на головы бойцов камни и землю.
- Вот так да… - закричал рябой. — Послали нас, выходит, на верную смерть! Тута пушки нужны, не меньше!
- Ещё есть способ! — рядовой Конев, сжав зубы, торопливо связывал гранаты.
- Что ты?!
Но Конев не слышал, он уже метнулся из окопа со связкой в руке.
- Погибнет ведь…
Земля скрипела на зубах, звенело в ушах, глаза слезились от пыли.
Конев приподнялся и швырнул гранаты под танк. Грохот взрыва слился с гулом двигателей и разрывами снарядов. Когда рассеялся дым, стало видно, что танк стоит с сорванной гусеничной лентой.
- А Конев-то что?
- Все осколки в него, бедолагу.
- За гусеницу…
- За Родину, а не за гусеницу! — рявкнул Игнатьев. — Вечная память герою!
- Братцы, не так! — подал голос Варфоломей. — Я такую штуку видал в гражданскую. Бейте не в броню, не берет ружьё броню. Цельтесь в смотровые приборы.
Он приложился щекой к своему ружью, прищурился. Через минуту выбранный им танк замер, ослепший и оглохший, а высунувшийся из него танкист безжизненно повис. Панцер огрызнулся, плюнул снарядом наугад. Скоро та же участь постигла вторую машину, а остальные стали отползать назад.
- Уходят, братцы! Танки уходят!
Однако на смену танкам пришли бомбардировщики, и снова месили землю и попавшуюся человеческую плоть. Стена огня вставала перед глазами бойцов, и снова вдали появились силуэты немецких танков.
- Ишь, твари, продохнуть не дают…
Теперь панцеры шли в сопровождении пехоты, и россыпи серых фигурок приводили бойцов в оторопь.
- Я такое, братцы, однова видал… Крысы! Крысы на зерне жировали! Вот точно так же было!
- Крысы, они и есть крысы. Истреблять их надо. Небось, у них брони нет.
...Сергей лежал на дне окопа, задыхаясь от дыма, от усталости, от лезущей в горло пыли. Отбита была третья атака, и обстрелы не прекращались.
- Ну что, поп, отобьёмся? — прохрипел рябой.
Теперь уже невозможно было узнать в почерневшем лице того парня, что был ещё утром.
- На всё воля Божья.
- Ты бы помолился, что ли, чтобы Он помог. Кто его там знает, может, и правда есть Он.
- Что я один могу… Все молитесь, просите. Всех услышит.
- Опять идут… Танки…
- Капитана убило. Политрук командование принял.
- Какая разница…
- К бою!
Снова грохот и взрывы… И вдруг на фон пламенеющего заката взметнулась над бруствером фигура Игнатьева:
- Господи! Прости! Помоги нам! Не для себя прошу! Если надо, уничтожь меня, но не дай немцу пройти!
Упав на колени и рыдая, он бормотал слова молитвы, выученной в далеком детстве: «Господи, иже еси на небесех!»*
И в неожиданно наступившей тишине раздалось ликующее:
- Братцы… Танки… Наши танки идут!
--------
* Реальный случай, описанный бывшим фронтовиком архимандритом Алипием Вороновым.
Всех дорогих моих читательниц поздравляю с Праздником! Всех вас люблю! Храни вас Бог!
Продолжение следует... (Главы выходят раз в неделю, обычно по воскресеньям)
Предыдущие главы: 1) В пути 83) Я с тобой
Если по каким-то причинам (надеемся, этого не случится!) канал будет
удалён, то продолжение повести ищите на сайте Одноклассники в группе Горница https://ok.ru/gornit