— Ну что, директор, расскажи, как воруешь?
Дядя Гена улыбался. Рюмка водки в руке, салат оливье на тарелке. Юбилей отца — шестьдесят два года, вся родня за столом.
Двадцать человек смотрели на меня.
— Дядь Ген, я не ворую.
— Да ладно! Все директора воруют. Откаты, распилы. Иначе откуда бабки?
— Откуда бабки — из зарплаты. Которую я получаю за работу.
— За какую работу? В офисе сидеть, бумажки подписывать? Это не работа.
Десять лет. Каждый семейный ужин. Каждый праздник. Каждая встреча.
Началось, когда я устроился менеджером. Двадцать четыре года, первая работа после института.
— Кирюха, ты куда пошёл работать? — спросил дядя Гена на Новый год.
— В торговую компанию. Менеджер по продажам.
— Менеджер! — он захохотал. — Это который бумажки перекладывает?
— Это который продаёт.
— Продаёт! А что ты производишь? Ничего. Офисный планктон.
Мама сжала губы. Отец смотрел в тарелку.
— Ген, — сказала мама. — Кирилл работает. Хорошая компания.
— Света, я разве против? Просто говорю — не мужицкое это дело. Вот я на заводе тридцать лет. Руками работаю. А он — кнопки нажимает.
Мне было двадцать четыре. Я не знал, что ответить.
Через три года я стал старшим менеджером. Отдел из пяти человек, план продаж, ответственность.
— Слышал, Кирюха, тебя повысили? — дядя Гена на дне рождения бабушки.
— Да, старший менеджер теперь.
— Старший! Бумажек больше стало?
— У меня отдел. Пять человек.
— Пять человек бумажки перекладывают. Ну-ну.
Через два года — руководитель отдела. Пятнадцать человек, бюджет, переговоры с клиентами.
— Начальничек! — дядя Гена на майских шашлыках. — Ну и как оно, командовать?
— Нормально.
— А что ты производишь, начальничек? Какой от тебя прок?
— Мы продаём на сто миллионов в год.
— Продаёте! А где товар? Товар на заводах делают. Такие как я. А вы только деньги гоняете туда-сюда.
Отец молчал. Мама вздыхала. Бабушка говорила: «Гена, не лезь к мальчику».
— Я не лезу! Я правду говорю!
Год назад меня назначили директором филиала. Сорок человек в подчинении. Оборот — триста миллионов. Зарплата — триста восемьдесят тысяч.
Дядя Гена получает семьдесят. Мастер на заводе. Тридцать лет стажа.
— Директор! — он позвонил, когда узнал. — Ну ты даёшь, Кирюха! И как добился?
— Работал.
— Работал! Небось взятку дал. Или подлизывался.
— Дядь Ген...
— Да ладно, я шучу. Но всё равно странно. Директор в тридцать три года. Мутные у вас там дела.
Он не шутил. Он верил.
За десять лет — ни одного доброго слова. Ни одного «молодец». Ни одного «горжусь».
Только «планктон», «бумажки», «не настоящая работа», «небось воруешь».
На каждом празднике. При всей родне. Громко, уверенно, с улыбкой.
Сегодня — юбилей отца. Шестьдесят два года. Ресторан, двадцать человек, красивый торт.
И дядя Гена с рюмкой:
— Ну что, директор, расскажи, как воруешь?
Я смотрел на него. На рюмку в его руке. На пятно соуса на рубашке. На седые волосы, которых стало больше.
Тридцать лет на заводе. Семьдесят тысяч зарплата. Однушка в хрущёвке. Жена ушла десять лет назад.
А племянник — директор. Триста восемьдесят тысяч. Трёшка в новостройке. Машина немецкая.
Может, правда — завидует?
— Дядь Ген, — сказал я. — Можно тебя спросить?
— Спрашивай, директор.
— За десять лет ты мне сказал хоть раз что-то хорошее?
Он моргнул.
— В смысле?
— В прямом. Я начал работать в двадцать четыре. Менеджером. Ты сказал — планктон. Я стал старшим — ты сказал, бумажки перекладываю. Руководителем — «а что ты производишь?». Директором — «небось воруешь».
Родня затихла. Бабушка отложила вилку. Отец смотрел на меня.
— Кирилл... — начала мама.
— Подожди, мам. Дядь Ген, я серьёзно спрашиваю. За десять лет — хоть одно доброе слово?
Дядя Гена покраснел.
— Я просто...
— Просто критиковал. Каждый праздник. Каждую встречу. При всех.
— Я же не со зла!
— А как? Я работаю. Развиваюсь. Расту. А ты — «планктон», «бумажки», «воруешь».
— Ну я...
— Дядь Ген. Может, дело не во мне?
Тишина.
— В смысле?
— Может, тебе просто завидно?
Он поставил рюмку.
— Что?!
— Завидно. Что племянник в тридцать четыре — директор. А ты в пятьдесят девять — мастер. Что я зарабатываю больше. Что у меня получилось.
— Ты... ты как со старшим разговариваешь?!
— Как с человеком, который десять лет меня унижает.
— Я не унижаю! Я правду говорю!
— Какую правду? Что офисная работа — не работа? Что продажи — это не профессия? Что все директора воруют?
Дядя Гена встал. Стул отъехал назад.
— Я тебя в детстве на руках носил!
— И за это я должен терпеть оскорбления?
— Какие оскорбления?! Я тебе добра желаю!
— Добра? Десять лет критики — это добро?
Он стоял красный. Руки дрожали.
— Виктор! — он повернулся к отцу. — Ты слышишь, как твой сын со мной разговаривает?!
Отец поднял голову.
— Ген, — сказал он тихо. — Кирилл прав.
— Что?!
— Ты его критикуешь на каждом празднике. Я молчал. Зря молчал.
— Я не критикую! Я...
— Ты завидуешь, — сказал отец. — Я твой брат. Я вижу.
Дядя Гена замер. Посмотрел на отца. На меня. На родню, которая молчала.
— Значит, так, — сказал он. — Понятно.
Он взял куртку со спинки стула.
— Ген, подожди... — бабушка привстала.
— Мам, всё нормально. Мне пора.
Он вышел. Дверь закрылась.
Тишина. Двадцать человек смотрели кто куда.
— Ну вот, — сказал дядя Миша, мамин брат. — Весело.
Бабушка заплакала. Мама обняла её.
Отец смотрел на меня.
— Зря ты про деньги сказал, — сказал он. — Это лишнее было.
— Пап, я...
— Но в целом — правильно. Я сам должен был давно ему сказать.
Праздник продолжился. Как-то. Тосты, разговоры, торт. Но что-то изменилось.
Прошло три месяца.
Дядя Гена не звонит. На праздники не приходит. Бабушка сказала — сидит дома, обижается.
— Кирюша, может, помиришься? — просит она. — Он же дядя твой. Родная кровь.
— Бабуль, я не ссорился. Я сказал правду.
— Но при всех... На юбилее отца...
— Он критиковал меня при всех. Десять лет. Я ответил один раз.
Бабушка качает головой.
— Всё равно. Старший он. Надо уважать.
Родня разделилась. Тётя Маша говорит — правильно сделал, Генка всегда был завистливый. Дядя Миша говорит — жёстко, но справедливо. Двоюродная сестра Ленка написала: «Красавчик, давно пора было».
Мама сказала: «Я рада, что ты сказал. Но на юбилее отца — не лучший момент».
Отец сказал: «Ген сам виноват. Но ты мог бы мягче».
Мог бы.
Мог бы не при всех. Мог бы наедине. Мог бы не упоминать деньги.
Но я молчал десять лет. Кивал, улыбался, терпел. «Планктон». «Бумажки». «Воруешь».
Каждый праздник. При всей родне. Громко.
А когда ответил — я жёсткий. Я неуважительный. Я испортил юбилей.
Я сказал правду. Но сказал при всех. На юбилее отца. Испортил праздник.
И упомянул деньги — может, это было лишнее. Низко. Больно.
Но он бил по больному десять лет.
Можно было промолчать ещё десять лет?