Не разговариваю с отцом два года из-за его выбора профессии
Ты мне больше не дочь. Отец сказал это спокойно, даже буднично. Стоял в дверях моей комнаты, руки в карманах домашних штанов, смотрел поверх моей головы. Как будто не со мной разговаривал, а так, в пространство.
Мне было двадцать два. Я только что сказала ему, что поступила в театральный. На актёрский. Прошла конкурс сто двадцать человек на место. Три тура, дикая комиссия, я почти умерла от страха на этюде, но взяли. Взяли меня.
Я думала, он обрадуется. Или хотя бы удивится.
Ты бросаешь юридический ради этого балагана, сказал он. Четыре года учёбы в нормальном вузе. Практика в прокуратуре. И ты это выбрасываешь.
Я не выбрасываю. Я выбираю другое.
Ты выбираешь бедность и позор. Актриса. В нашей семье. Мой отец был судьёй. Я прокурор. А моя дочь будет кривляться на сцене за копейки.
Папа, это не кривлянье. Это профессия.
Это не профессия, отрезал он. Это блажь. Инфантильность. Нежелание жить во взрослом мире.
Я стояла посреди комнаты, в руке зажата бумага о зачислении. Та самая, которую я хотела показать. Которой гордилась. Теперь она мялась в моих пальцах.
Отец сделал шаг назад.
Если ты подашь документы в этот балаган, можешь не приходить домой.
Папа.
Я серьёзно. Я не буду содержать клоуна.
Он развернулся и ушёл. Я слышала, как хлопнула дверь его кабинета. Как щёлкнул замок. Он всегда запирался, когда злился.
Мама стояла в коридоре. Я видела её силуэт, она слышала всё. Но не вмешалась. Мама никогда не вмешивалась.
Юля, сказала она тихо, может, подождёшь годик? Доучишься, получишь диплом, а там...
А там мне будет двадцать шесть и поздно.
Никогда не поздно.
В театральный поздно, мама. Там берут до двадцати пяти.
Она вздохнула. Развела руками. Ушла на кухню.
Я села на кровать. Посмотрела на бумагу. Дата, печать, подпись декана. Поздравляем с зачислением. Занятия начинаются первого сентября.
Первого сентября. Через три недели.
Я прожила эти три недели как в тумане. Отец со мной не разговаривал. Вообще. Проходил мимо, как мимо мебели. За столом сидел так, будто моего стула нет. Мама пыталась сгладить, передавала мне его просьбы. Скажи дочери, что завтра гости. Скажи дочери, чтобы убрала за собой на кухне.
Скажи дочери. Будто меня в комнате не было.
Тридцатого августа я собрала вещи. Два чемодана. Всё, что поместилось. Общежитие театрального находилось в сорока минутах езды от родительского дома. Другой район, другой мир.
Мама плакала в коридоре. Отец не вышел из кабинета. Я слышала, как он там разговаривает по телефону. Рабочий звонок, суббота, но ему всё равно. Рабочие звонки важнее дочери, которая уходит.
Мам, сказала я, я буду звонить.
Она кивнула. Обняла меня, быстро, воровато, будто боялась, что отец увидит.
Он отойдёт, прошептала она. Дай время.
Я вышла. Дверь закрылась за мной. Тяжёлая, дубовая, с бронзовой ручкой. Дверь, которую я открывала тысячу раз. Теперь она закрылась за моей спиной, и звук был какой-то окончательный.
Первый семестр я выживала. Стипендия восемнадцать тысяч, общежитие три тысячи в месяц, остальное на еду и проезд. Мама переводила мне по пять тысяч тайком, с карты, которую отец не контролировал. Я брала, хотя было стыдно. Без этих денег я бы не протянула.
В театральном было тяжело и прекрасно. Сценическая речь, движение, актёрское мастерство, история театра. Я приходила в общежитие к полуночи, падала на кровать и засыпала мгновенно. Утром вставала в шесть и снова бежала на занятия. Времени думать про отца не было.
Но иногда, ночью, когда не получалось уснуть, я лежала и смотрела в потолок. Вспоминала, как он учил меня кататься на велосипеде. Как ездили на рыбалку вдвоём, когда мне было десять. Как он гордился моими пятёрками в школе. Как говорил, что я умная и у меня будет блестящая карьера.
Юридическая карьера. Другой он не представлял.
К Новому году я не выдержала. Позвонила домой. Трубку взяла мама.
Мам, передай папе, что я хочу приехать на праздники.
Юля, подожди, сказала она и отошла от телефона. Я слышала приглушённые голоса. Потом она вернулась.
Папа говорит, что ты можешь приехать. Если бросишь это и вернёшься на юридический.
Я молчала. В груди было холодно.
Мам, я не брошу.
Тогда, Юленька... Она замолчала. Потом сказала: Тогда он просит не приезжать.
Я провела Новый год в общежитии. Нас осталось четверо, все из других городов, все без денег на билеты домой. Мы скинулись, купили шампанское и оливье из кулинарии. Сидели в комнате, смотрели президента по маленькому телевизору, чокались пластиковыми стаканчиками.
В двенадцать ночи я написала отцу сообщение: С Новым годом, папа.
Он не ответил.
Второй семестр, потом третий, потом четвёртый. Я втянулась. Начала играть в студенческих спектаклях. Потом в массовке в настоящем театре, за тысячу рублей за выход. Потом эпизоды. Потом главная роль в дипломном спектакле. Педагог сказал, у тебя есть что-то настоящее. Не техника, а нутро.
Я звонила маме раз в неделю. Она рассказывала про отца урывками. Работает много. Давление поднялось. Купил новую машину. Про меня не спрашивает.
Не спрашивает. За два года ни разу не спросил, как я.
На выпускном у меня был красный диплом. Комиссия хвалила, педагоги говорили, что у меня хорошие шансы. Один режиссёр даже позвал на прослушивание в свой театр. Не самый большой, но настоящий, репертуарный, с историей.
Я позвонила маме.
Мам, приходи на выпускной. Пожалуйста.
Она пришла. Одна. Сидела в третьем ряду, в своём синем платье, том самом, которое надевает на все важные события. Плакала, когда я выходила за дипломом. После спектакля обняла меня и долго не отпускала.
Папа знает, что сегодня выпускной? спросила я.
Знает.
И?
Она не ответила. Только сильнее прижала меня к себе.
Он не пришёл. Не позвонил. Не написал. Мой отец, который не пропустил ни одной моей школьной линейки, ни одного утренника, ни одного выпускного экзамена в юридическом, не пришёл на мой настоящий выпускной. Потому что это неправильный вуз. Неправильная профессия. Неправильная жизнь.
Прошло два года. Я работаю в театре. Не в том, куда звали после выпуска, а в другом, поменьше. Зарплата небольшая, но я играю. Три спектакля в месяц, иногда четыре. Начала сниматься в сериалах, пока эпизоды, но уже платят нормально. В прошлом месяце заработала шестьдесят тысяч. Для актрисы в двадцать четыре года это неплохо.
Сняла квартиру. Студия, двадцать метров, на окраине, но своя. Без соседок, без чужих кастрюль на общей кухне. Покупаю себе кофе по утрам, хожу в кино, откладываю понемногу. Живу.
С отцом не разговариваю два года и три месяца.
Мама приезжает ко мне раз в месяц. Тайком, когда отец на работе. Привозит пирожки, сидит на моём единственном стуле, смотрит, как я живу. Говорит, он скучает. Говорит, не признается, но скучает. Говорит, спрашивал про тебя недавно.
Пусть сам позвонит, говорю я.
Он не позвонит. Ты же знаешь.
Знаю. Он гордый. Прокурор. Начальник. Всю жизнь командовал, всю жизнь решал за других. И когда дочь не подчинилась, он не смог этого принять.
Неделю назад мама позвонила с другим голосом. Не тем, которым рассказывает про погоду и соседей. С тем голосом, от которого всё внутри сжимается.
Юля, у папы инфаркт.
Я села на кровать. В руке телефон, в голове пусто.
Какой инфаркт?
Обширный. Он в реанимации. Врачи говорят, стабильно, но...
Я уже натягивала куртку.
Какая больница?
Она назвала адрес. Я вызвала такси, через весь город, семьсот рублей, всё равно.
В больнице пахло хлоркой и чем-то ещё, тяжёлым, казённым. Мама сидела в коридоре реанимации, маленькая, бледная, в том же синем платье, только мятом. Она была там с утра.
Как он? спросила я.
Спит. Врач сказал, завтра переведут в палату, если ночь пройдёт нормально.
Я села рядом. Мы молчали. За стеной были чьи-то жизни, подвешенные на трубках и проводах. И одна из этих жизней была моего отца.
Он спрашивал про меня? спросила я.
Мама помолчала. Потом сказала:
Когда его забирала скорая, он сказал: позвони Юле.
Я закрыла глаза. Два года. Два года он молчал. А когда подумал, что умирает, вспомнил обо мне.
Утром его перевели в палату. Я вошла первой. Мама сказала, иди, я подожду.
Он лежал на койке, серый, маленький, совсем не такой, каким я его помнила. Отец всегда был большим, громким, заполнял собой любое пространство. А тут, трубки, мониторы, запах лекарств. Глаза открыты, смотрят в потолок.
Я подошла. Села на стул рядом с кроватью.
Папа.
Он повернул голову. Посмотрел на меня. Долго, молча.
Пришла, сказал он. Голос слабый, не его.
Пришла.
Он закрыл глаза. Потом открыл.
Ты изменилась.
Два года прошло.
Да. Два года.
Мы молчали. Монитор пищал, отмеряя его сердцебиение.
Я видел, сказал он вдруг.
Что?
Сериал. Тот, где ты медсестру играешь. Мать смотрит, я случайно зашёл.
Я не знала, что сказать.
Он смотрел на меня. В глазах что-то было, чего я раньше не видела. Или не замечала.
Ты хорошо играла, сказал он. Правда.
Я почувствовала, как что-то сжалось в горле. Два года молчания. Два года без единого слова. И теперь, в больничной палате, с трубкой в вене, он говорит мне, что я хорошо играла.
Спасибо, сказала я. Еле выдавила.
Он снова закрыл глаза.
Я был неправ, сказал он. Тихо, почти шёпотом. Не надо было так.
Я молчала.
Прости, сказал он.
Я сидела и смотрела на него. На этого человека, который два года назад сказал, что я ему больше не дочь. Который не пришёл на мой выпускной. Который не ответил ни на одно моё сообщение. И который теперь, после инфаркта, после того, как чуть не умер, говорит: прости.
Я не знала, что чувствую. Злость? Обиду? Облегчение? Всё вместе и ничего.
Мне нужно время, сказала я.
Он кивнул. Еле заметно.
Я понимаю.
Я встала. Пошла к двери.
Юля, позвал он.
Я обернулась.
Приходи ещё. Пожалуйста.
Я не ответила. Вышла в коридор. Мама смотрела на меня вопросительно. Я прошла мимо неё, вышла на улицу, села на лавочку у входа.
Было холодно. Март, снег ещё не сошёл, ветер колючий. Я сидела без куртки, но не замечала.
Два года он молчал. Два года я училась жить без его одобрения. Строила себя заново, по кирпичику. Доказывала себе, что могу. Что моя профессия настоящая. Что я не клоун и не позор семьи.
И вот теперь он говорит: прости. И я должна простить?
Прошёл месяц. Отца выписали. Он на больничном, сидит дома, пьёт таблетки, ходит медленно. Мама говорит, он изменился. Тише стал. Меньше командует. Спрашивает про меня каждый день.
Я была у них три раза. Сидела в гостиной, пила чай с мамой. Отец выходил из кабинета, садился в кресло, молчал. Иногда спрашивал про работу. Я отвечала коротко. Мы оба не знали, как разговаривать.
Вчера он позвонил сам. Первый раз за два года.
Юля, у тебя спектакль когда?
В субботу.
Я приду.
Я чуть не выронила телефон.
Папа, тебе нельзя. Врач сказал...
Врач сказал не нервничать. А я буду сидеть и смотреть. Это не нервы.
Я молчала.
Если ты не против, добавил он. Тихо, почти просительно.
Не против, сказала я.
Он придёт в субботу. Мой отец, прокурор, который считал театр балаганом. Придёт смотреть, как я играю.
Я не знаю, что будет дальше. Не знаю, простила ли я его. Не знаю, сможем ли мы вернуть те два года, когда он был для меня никем, а я для него.
Но он позвонил. Сам. И сказал, что придёт.
Может, этого пока достаточно. А может, нет.
Я перегнула, когда не простила сразу? Или он должен был раньше понять? А вы бы простили