Время тянулось мучительно долго. Тося металась по избе от кроватки Серёжи к окну и обратно. Малыш спал беспокойно, вздрагивал во сне, и Тосе всё казалось, что он вот-вот заплачет, но Серёжа, будто чувствуя тревогу матери, только хмурил лобик и посапывал дальше. За окнами завывала метель, и этот вой сливался с воем, который звучал в ушах у Тоси после рассказа тётки о соседской собаке.
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/aasFIu7POEUF-AjX
— Только бы всё было хорошо, — шептала Тося, прижимаясь лбом к холодному стеклу, пытаясь разглядеть хоть какой-то просвет в белой круговерти. — Мамочка, тётя Глаша...
Она представила, как мать идёт сейчас по дороге, проваливаясь в сугробы, как ветер сбивает её с ног, и сердце её сжималось от ужаса. Тося корила себя за то, что согласилась сесть в сани, за то, что не пошла вместе с тёткой пешком, за то, что вообще принесла столько хлопот близким. Слёзы катились по щекам, но она размазывала их рукавом и снова вглядывалась в темноту за окном.
Проснулся Серёжа, заплакал.
— Проголодался? – взяла его на руки Тося. – Сейчас я тебя покормлю… Ох, сынок, беда-то у нас какая: тётя Глаша пропала. Она такая хорошая, добрая, - всхлипнула Тося. – Возможно, ты и появился бы на свет, если бы она не согласилась приютить меня в своём доме…
Тося стала кормить сына, аппетит у Серёжи был отменный. Вдруг ей почудилось, что в завывании ветра послышался чей-то голос. Тося замерла, прислушиваясь. Нет, показалось. Но через минуту она явственно различила какой-то шум, перекрывающий вой ветра.
Хлопнула дверь в сенях. Тося замерла – вернулась ли мать одна или вместе с тёткой? Дверь отворилась, и в избу ввалилась две женщины — все белые от снега, с сосульками на ресницах.
— Тьфу ты, ну и погодка! — с порога закряхтела Глафира, хлопая рукавицами и стряхивая снег. — Замело всё, хоть глаз выколи. Заблудилась я, заплутала, с трудом дорогу до деревни нашла. Ох, Тоська, а ещё ты хотела вместе со мной идти…
— Тётя Глаша, - кинулась к ней Тося с малышом на руках. – Как вы? Я тут с ума сходила, столько всяких мыслей передумала.
— Жива, - махнула рукой тётка. – Продрогла до костей, но жива…
Тося метнулась в комнату, быстро уложила уснувшего Серёжу в кроватку, вернулась в прихожую, помогла тётке снять тулуп, проводила под руку в кухню, усадила на лавку. Марья уже наливала в кружку горячего чаю.
— Тётя Глаша, родная, — причитала Тося, держа в своих руках её руки, — Вы простите меня, простите, что села в сани, что оставила вас. Лучше бы я сама пешком пошла вместо вас.
— Я бы тебе пошла! — строго сказала Глафира, но глаза её при этом светились теплом. — Заблудилась бы замёрзла, и Серёжка б без мамки остался. Нет уж, я старая, мне терять нечего, а ты — молодая мать, тебе жить да жить.
Она отхлебнула чаю, обжигаясь, и перевела дух.
— Ну, как Серёжа-то? Привыкает к новой обстановке?
— Привыкает, — улыбнулась Тося. — Сыт, сух, спит.
— Ну и славно. Значит, всё не зря. И эта собака... — Глафира запнулась. — А может, и не к беде она выла. Может, к тому, что жизнь новая в нашей деревне появится. К рождению, стало быть.
Марья перекрестилась:
— Дай пусть будет так!
Глафира допила чай, поставила кружку и, глядя на Тосю, сказала:
— Ну, значит, будем растить Серёжку. Все вместе. Ты не думай Тося, что ты одна, мы с матерью тебе всегда поможем. Сделаем всё и для тебя, и для твоего малыша, что в наших силах.
— Спасибо вам, — Тося обняла тётку крепко-крепко. — За всё спасибо.
На душе Тоси становилось теплее. Где-то там, в городе, учился Витя; где-то на БАМе жил и работал Валера; в Подгорном остался отец, который не захотел принять её и внука. А здесь, в этой старой избе, была настоящая жизнь. И сын сопел в кроватке, и мать с тёткой сидели рядом, и метель за окнами выла, но было уже не страшно.
Вскоре все трое переместились в комнату, где спал малыш. В этот момент Серёжа во сне улыбнулся — первый раз с момента рождения. Тося заметила это и замерла, боясь дышать.
— Мам, тёть Глаш, — прошептала она. — Он улыбается.
Женщины подошли к кроватке, наклонились. И правда, на крошечном личике застыло выражение такого безмятежного счастья, что у обеих защипало в глазах.
— Спи, Серёженька, спи, — тихо сказала Глафира. — Спи, а мы посторожим твой сон. Никому тебя в обиду не дадим.
Метель за окнами понемногу стихала. В избе было тепло, на подоконнике горела тусклая керосиновая лампа, а три женщины стояли у кроватки младенца и молчали. И это молчание было дороже любых слов.
Устав от дневных хлопот и переживаний, спать легли рано. Ближе к полуночи всех разбудил собачий вой. Собака выла неистово. Теперь её вой слышала не только Глафира, но и Марья, Тося, а также почти все жители улицы. Не слышал собачьего воя только наполовину глухой дед Савелий, да абсолютно глухая бабка Прасковья, возраст которой близился к сотне лет.
Глафира вскочила первой, будто её пружиной подбросило. Сердце колотилось где-то в горле, перехватывая дыхание. Она накинула платок на плечи и подошла к окну.
«Не к добру это, не к добру» - покачала головой Глафира.
За мутным стеклом — ни зги не видно, только редкие снежинки кружатся в свете ущербной луны, выглянувшей из-за туч. А вой всё длился, протяжный, тоскливый, пробирающий до костей.
— Мамочки, — прошептала Марья, садясь на кровати и крестясь. — Жуть-то какая. Когда же ты выть прекратишь? Вот что тебе не спится? По ком ты воешь, глупая псина?
Тося лежала, свернувшись калачиком, прислушиваясь к мерному дыханию сына. Когда вой стал невыносимым, она прижала ладони к ушам, стало немного тише, но внутри всё сжималось от страха.
Заплакал Серёжа, Тося вскочила, взяла его на руки, прижала к себе. Пыталась укачать его, но малыш чувствовал тревогу матери и не успокаивался. Вой проникал сквозь стены, сквозь вату в ушах, сквозь сны — если кому и удавалось ещё спать.
— Может, пойти глянуть? — неуверенно предложила Марья. — Вдруг случилось что у соседки, тёти Нюры?
— Что сейчас идти? Собака уже третью ночь воет. Это ты не слышала, Марья… — Глафира покачала головой. — Утро вечера мудренее, с утра сходим, глянем. Но сердце не на месте... ох, не на месте.
Она отошла от окна, зажгла керосиновую лампу — свет хоть немного разогнал липкий страх, заползший в избу вместе с воем. Глафира подошла к Тосе, забрала у неё раскричавшегося Серёжу, прижала к груди и стала ходить взад-вперёд по комнате, напевая что-то старинное, неразборчивое, похожее то ли на молитву, то ли на колыбельную.
Собака неистово выла не меньше часа, потом её вой становился всё тише и тише. Может, просто устала выть.
Когда собака замолкла, вся улица забылась тревожным сном. Серёжа, намучившись, уснул, причмокивая во сне.
В пять утра Глафира, наспех одевшись, вышла из дома. Всё тело ломило после вчерашнего приключения, ноги с трудом двигались.
Войдя в калитке к соседке, Глафира увидела, что на окошке горит «керосинка».
«Знать, не спит» - решила женщина и постучала в окно.
Тишина. Ни шороха, ни движения за занавеской. Только лампа горит ровным, спокойным светом, будто забытая или оставленная нарочно — для тех, кто ищет дорогу в темноте.
Глафира постучала сильнее. И снова — ничего.
Сердце тревожно ёкнуло. Она обошла дом. Белка, которая не давала спать ночью, теперь мирно спала в своей будке и даже не среагировала на присутствие во дворе Глафиры.
Глафира толкнула входную дверь, та оказалась незапертой, что само по себе было странно: тётя Нюра всегда запиралась на ночь, ещё с тех пор, как мужа схоронила, одна осталась. Боялась одна в доме.
В сенях — никого. Тулуп висит на гвозде, валенки стоят рядком.
— Тётя Нюра! — крикнула Глафира, остановившись в сенях. — Тёть Нюр, ты дома? Это я, Глафира!
Тишину нарушило только далёкое карканье вороны, проснувшейся раньше времени.
Глафира глубоко вдохнула, словно перед нырком в воду, открыла дверь, ведущую в избу, и замерла на пороге.
Тётя Нюра сидела за столом, подперев голову рукой, будто задремала над кружкой недопитого чая. Лампа на столе коптила, фитиль давно пора было подкрутить. И тихо-тихо, только часы на стене тикают — мерно, неспешно, как всегда.
— Тёть Нюр... — позвала Глафира шёпотом.
Старушка встрепенулась, протёрла глаза.
— Глашка? Ты чего явилась-то? Случилось чего?
— Ох, тётя Нюра, как вы меня напугали!
— Чего пришла-то, спрашиваю?
— Да так, проведать пришла… - замялась Глафира. – А что у вас дверь открыта?
— Батюшки мои! Старая я совсем стала, запереться забыла! Я давеча ходила собаку свою утихомиривать. Ну, никакого сладу с ней нет! Воет и воет! Я веником её отходила – забилась она в свою будку, затихла вроде.
— Вроде бы только ночью она выла, - сказала Глафира.
— Так нет же – с полчаса назад опять выть принялась!
— Полчаса назад? Не слышала я.
— Это потому, что быстро я её утихомирила. Веник-то безотказно на неё действует.
— Ладно, пойду я, тёть Нюр.
— Ты что же, Глашка, думаешь, что я должна того…? – пристально посмотрела на неё старушка-соседка.
— Ничего я не думаю, тёть Нюр, - всплеснула руками Глафира.
— Думаешь-думаешь… Раз моя собака воет, значит, я и должна преставиться? — тётя Нюра смотрела на Глафиру с хитринкой, но в глазах её мелькнула лёгкая обида. — А вот и нет, Глашка! Живучая я. Меня не так просто в могилу загнать. Вон, в девках тифом болела, думали — не выживу. А я выжила. Потом война, голод — и ничего. Так что погожу я помирать, погожу. Никудышная собака моя, толку от неё никакого нет, вот и воет. От глупости, а не к беде.
Глафира перевела дух и даже рассмеялась — от облегчения, от внезапного снятия тяжести с души.
— Ох, тётя Нюра, и напугали же вы меня! Стучу — не открываете, дверь открыта, лампа горит... Я уж всякого надумала.
— Ладно, давай чай пить, коль пришла, - предложила хозяйка. – Или боишься со мной, помирающей, чаёвничать?
— Да ну вас, тётя Нюра, шутница вы, — отмахнулась Глафира, но на лавку присела. — Ладно, налейте чайку. А то мало того, что намаялась я за эти дни, так ещё и ночь минувшую плохо спала. Собака ваша выла, и у меня на душе кошки скребли.
— Ну, рассказывай, слыхала я, родила твоя племянница, - полюбопытствовала старушка.
— Да, родила мальчонку. Серёжей назвали. Четыре двести!
— Ну, богатырь! А ты, Глашка, молодец, что не побоялась опозоренную племянницу у себя принять.
— А чего мне бояться? Пусть люди говорят, что хотят. Мне людские сплетни безразличны.
— Вот за это я тебя и уважаю, — тётя Нюра налила чаю, поставила перед Глафирой старое блюдечко с вареньем. — Не очерствела ты душой, Глашка. Столько лет в одиночестве прожила, а не озлобилась.
Глафира только рукой махнула, но на душе стало тепло от этих слов. Где-то залаяла собака — уже не воем, а обычным, будничным лаем. Жизнь продолжалась.
Глафира вернулась домой. В избе было тихо, Марья спала в своей комнате, подложив под голову валик, Тося прикорнула рядом с Серёжей прямо в одежде — видно, утомилась за ночь.
Глафира тихонько прошла на кухню, подбросила дров в печь и села у окна. Метель ушла так же внезапно, как и началась, оставив после себя высокие сугробы и кружевные надувы у стен домов.
Посидев немного в своих мыслях, Глафира стала хлопотать у печи, вскоре по дому поплыл запах свежеиспечённых блинов. В кухне появилась Марья.
— Доброе утро, Глаша. Опять ты встала раньше всех.
— Доброе утро, Марья. Я уже к тёте Нюре сходить успела, всё с ней в порядке, чайком она меня с утреца напоила.
— Глаша, давай я тебе помогу.
— Марья, ты бы сходила к поленнице, дровишек принесла, подбросить бы в печь нужно.
Марья оделась и вышла во двор.
Тося проснулась от запаха блинов и оттого, что Серёжа заворочался, требуя покормить его.
Тося взяла сына на руки, приложила к груди и прислушалась к себе. Было странное, доселе незнакомое чувство — будто она стала частью чего-то большего и очень важного.
— Доброе утро! Проснулась, родимая? — Глафира заглянула в комнату, вытирая руки о фартук. — Вставай, завтракать будем.
— Доброе утро, тётя Глаша! А мама? Ещё спит?
— Мать твоя уже на улицу выскочила, дровишек поднести, а то мы вчера весь запас истратили.
Тося вышла в кухню, укачав Серёжу, и села за стол. Глафира поставила перед ней тарелку с блинами и кружку тёплого молока.
— Ешь, ешь, тебе силы нужны. Вон, какого богатыря кормить! — кивнула она на Серёжу.
— Тёть Глаш, — Тося замялась, — как вы думаете, мне теперь что делать-то? Работать ведь надо, а Серёжу куда?
— А чего думать? — Глафира присела напротив. — Работа твоя сейчас — за сыном смотреть. А как подрастёт маленько, тогда и решишь. А пока мы с матерью подсобим, чем сможем. Я вон и пенсию получаю, и огород есть. Не пропадём.
— Стыдно мне, тёть Глаш, на вашей шее сидеть.
— Глупости не говори, — отрезала Глафира. — Ты не на шее сидишь, ты ребёнка растишь. Это труд не менее важный, чем в поле или на ферме. И потом, ты мне не чужая.
В сенях хлопнула дверь, и в избу вошла Марья с охапкой дров. Щёки её раскраснелись на морозе, глаза блестели.
— Ну и погодка! — сказала она, сбрасывая дрова у печи. — Морозно, ветра нет, хорошо-то как!
Они сели завтракать втроём. Тося ела и слушала их неспешный разговор о деревенских новостях: у кого корова отелилась, чей петух драться перестал, кто в район за продуктами собрался. И такая умиротворённость разлилась в душе, что даже мысль о Витином письме уже не ранила так остро.
— Мам, — вдруг спросила Тося, — а ты домой-то собираешься? К папе?
Марья поперхнулась блином, закашлялась. Глафира нахмурилась, но промолчала.
— Не знаю, дочка, — тихо ответила Марья, отводя глаза. — Не знаю. Как он там без меня... Голодный, небось, сидит.
— А ты его пожалела? — не выдержала Глафира. — Он тебя из дома выгнал, почитай, за то, что ты к дочери поехала, а ты его жалеть? Пусть одумается сперва.
— Да как же не жалеть-то? Двадцать лет вместе прожили, — вздохнула Марья. — Он ведь не злой, просто упрямый, как бык. Но внутри-то у него душа есть, я знаю.
— Душа у него, может, и есть, — проворчала Глафира, — только он её глубоко запрятал. Ладно, Марья, твоё дело. Хочешь к нему ехать — поезжай. Ты баба взрослая, не мне тебе советы давать.
Марья замолчала, задумалась, в её глазах застыла тоска.
После завтрака Тося снова возилась с Серёжей, купала его впервые в домашних условиях в большом корыте. Малыш сначала орал, возмущаясь, но потом, когда его завернули в сухое и тёплое, затих и довольно засопел.
День пролетел незаметно: хлопоты с ребёнком, готовка, уборка. К вечеру Глафира почувствовала себя плохо: разболелась голова, а тело ломило ещё с утра.
— Простудились вы вчера, тёть Глаш, пока по полю шли, - заключила Тося. – Как бы ночью температура у вас не поднялась. Если надо будет, я с утра съезжу куда-нибудь в аптеку, лекарств вам куплю.
— Не нужны мне эти аптечные лекарства, - скривилась Глафира. – От простуды у меня лекарство своё: чай с мёдом или малиновым вареньем. Через денёк-другой любую простуду, как рукой снимает.
