К полуночи опять начала неистово выть собака. Спустя двадцать минут с соседнего участка стали доноситься крики бабы Нюры:
— А ну, замолчи! Ну, я тебе сейчас задам! У-у, окаянная!
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/aaxe0CNQcEMGfLcR
Собака замолкала ненадолго, но потом опять принималась выть.
Глафира не спала, она лежала, глядя в тёмный потолок и мысль в голове была только одна: «Как хорошо, что я успела дитя Тоськино повидать. Серёжа – это просто чудо чудное».
Уснуть Глафира так и не смогла: раскалывалась голова, ломило затылок. Поднялась она в четыре утра, вышла в кухню. Услышала, как в комнате заплакал Серёжа и отправилась туда.
Когда Глафира вошла в комнату, Тося уже держала малыша на руках, качала его и тихо напевала колыбельную.
— Тётя Глаша, что вы в такую рань не спите? – подняла на неё глаза Тося.
— Не спится что-то, Тось.
— Вы заболели?
— Нет, я здорова, - ответила Глафира, не желая тревожить племянницу своей больной головой.
— Тётя Глаша, может, у вас всё-таки температура? – внешний вид тётки вызывал у Тоси тревогу.
— Да нет у меня никакой температуры. Говорю же: здорова я!
Тося подошла к тётке, проложила ладонь к её лбу.
— Лоб вроде бы холодный, - заключила она. – Но температуру всё равно померить бы надо.
— Вот что ты прицепилась, Тося, с этой температурой? Нет у меня её! Нет! Ты мне лучше Серёжку дай на руках подержать.
Тося замялась, опасаясь, что тётка всё-таки больна и может заразить малыша, но отказать человеку, который столько для неё сделал, не смогла. Тося неуверенно протянула Глафире Серёжу, завёрнутого в тонкую пелёнку.
Глафира взяла на руки малыша, и на глазах отчего-то выступили слёзы.
— Вы чего, тётя Глаша? – заметила её слёзы Тося.
— Просто… просто думаю… Жаль, что я детишек на свет не произвела.
— Тётя Глаша, вы точно не больны?
— Да нет же, Тося, - ответила Глафира, хотя голова болела всё сильнее. Сейчас ей даже казалось, что слёзы появились у неё от нестерпимой боли.
Серёжа на руках заворочался, и она, сделав над собой усилие, улыбнулась ему.
— Ишь ты, какой тёплый комочек. Словно солнышко маленькое.
Тося не отходила, внимательно вглядываясь в лицо тётки, что-то по-прежнему настораживало её. Но Глафира заходила по комнате, пританцовывая и напевая, баюкая Серёжу, и Тося решила, что, может, и правда показалось.
В шесть утра поднялась Марья, подбросила дровишек в печь.
— Пойду я за водой схожу, - сказала Глафира, хотя не представляла, как понесёт ведро с водой.
— Нет, тётя Глаша, за водой я схожу! А вам сегодня лучше из дому не выходить никуда, отдохните денёк, отлежитесь.
— Что с тобой, Глаша? – спросила Марья.
— Всё со мной хорошо, - махнула Глафира. – Это Тоська болезнь мне какую-то придумала. А я здорова! Здорова!
— Тётя Глаша, ну, почему вы не хотите признаться, что нездоровиться вам? – Тося подошла к ней совсем близко, заглянула в лицо.
— Не в чем мне признаваться, Тося. Ты давай, раз собралась за водой, так иди.
Тося быстро оделась и вышла на улицу. Следом за ней вышла Марья – живность покормить. Глафира, оставшись одна в избе, прилегла на лавку. Голову словно сдавили железным обручем, к горлу подкатывала тошнота.
«Плутание по полю в мороз и метель даёт о себе знать, — подумала она. — Ну ничего, организм у меня крепкий, долго я никогда не хвораю. Не хватало ещё свалиться, когда тут такое дело — ребёнок в доме».
Завыла собака, хотя до этого выла только по ночам.
— Будь ты неладна! – выругалась Глафира. – Всю душу вывернула, никчёмная псина!
Глафира с трудом поднялась с лавки, держась за стену, добрела до окна. Голова болела так, что, казалось, половицы под ногами ходили ходуном. Женщина прижалась лбом к холодному стеклу, пытаясь унять пульсирующую боль.
Собака выла, не переставая — протяжно, надрывно, будто чувствовала что-то неведомое людям. Глафира смотрела на улицу, но ничего не видела: в глазах плыли разноцветные круги, сменяясь темнотой.
«Только бы не упасть, только бы не упасть», — твердила она про себя, вцепившись в подоконник.
Вернулась Тося с водой, оставив ведро в сенях, вошла в избу и замерла. Глафира стояла у окна, неестественно прямая, белая как полотно.
— Тётя Глаша! — Тося бросилась к ней, подхватила под руку. — Мама! Мама, иди скорее!
Марья вбежала с мороза, ещё не сняв тулупа, и вдвоём они подхватили Глафиру, которая начала заваливаться на бок.
— Всё... всё хорошо... — прошептала Глафира, но ноги её не слушались, и Тося с матерью едва довели её до лавки.
— Надо бы градусник ей предложить, - сказала Марья.
— Я ещё вчера предлагала, — вздохнула Тося. — Но тётя Глаша упрямая, отмахивается, говорит: «Отстань, я из чугуна кованая, меня хворь не берёт». Но чую я, мам, неладное.
— И собака что-то чует… - пробормотала Глафира.
— Тётя Глаша, сейчас я вам градусник подам.
— Нет у меня градусника… - ответила Глафира так тихо, что ни Тося, ни Марья не смогли разобрать её слов.
Тося открыла аптечный ящичек и обнаружила там только марлю, вату и перекись.
— Мам, я не нашла градусник. Сбегаю-ка я к бабе Нюре, попрошу.
— Беги, дочка, кажется, Глашка совсем плоха, хотя… - Марья прислонила руку к её лбу, - хотя не похоже, что у неё жар.
— Да, холодная она, - подошла Тося. – Кашля нет, насморка тоже… Но измерить температуру всё равно нужно. Побегу…
Тося накинула тулупчик, сунула ноги в валенки и выскочила на улицу. Мороз обжёг щёки, но она не чувствовала холода — одна мысль билась в голове: «Только бы с тёткой ничего не случилось, только бы тётя Глаша встала на ноги».
Белка, соседская собака, увидев Тосю, зашлась лаем, но не злым, а каким-то жалобным, будто жаловалась на свою судьбу. Тося шарахнулась от неё, обогнула сугроб и постучала в дверь бабы Нюры.
— Кого там несёт в такую рань? — послышался из-за двери ворчливый голос.
— Баба Нюра, это я, Тося, племянница тёти Глаши! Откройте, пожалуйста.
Дверь распахнулась. Баба Нюра стояла на пороге в тёплой кофте, накинутой поверх ночной рубахи, в руках держала керосиновую лампу.
— Чего случилось-то? Что за переполох?
— Тёте Глаше плохо, — выпалила Тося. — Баба Нюра, есть у вас градусник?
— Ну, имеется…
— Одолжите, пожалуйста, баба Нюра. Мы температуру тёте Глаше измерим и сразу вернём.
— Ладно, заходи, не стой на морозе. Сейчас найду.
Она ушла в глубину дома, а Тося осталась в сенях, дыша на замёрзшие руки. Из комнаты доносилось ворчание — баба Нюра что-то искала, перебирала в шкафчике.
— На, держи, — вернулась она с градусником в руках. — Если температура высокая, вы Глашку горячим молоком с мёдом напоите и укройте тёплым одеялом. Выспится, пропотеет – вся хворь вмиг выйдет.
— Спасибо, тётя Нюра, — Тося схватила градусник. — Я верну, как только...
— Да ладно, не торопись так, — остановила её баба Нюра. — Погоди минутку. Скажи, что с Глашкой? Вчера с утреца заходила ко мне, здоровая была, чай пили, разговаривали. А сегодня?
— Не знаю я, — всхлипнула Тося. — Говорит, что здорова, а сама еле на ногах стоит.
— Ну, Глашка – она такая. Кремень, а не баба! Даже если худо ей, никогда не признается.
Тося вылетела на улицу и помчалась обратно. В избе было тихо. Глафира лежала на лавке, Марья сидела рядом, держа её за руку.
— Ну что, принесла? — обернулась она.
— Да, вот, — Тося протянула градусник. — Тётя Нюра сказала, если температура высокая, горячее молоко с мёдом дать.
— Это мы и сами знаем, - Марья взяла градусник, встряхнула его, поднесла к Глафире. — Глаша, подними руку. Сейчас измерим, посмотрим, что там.
Оказалось, что Глафира не может поднять правую руку, рука так и осталась лежать неподвижно вдоль тела. С левой рукой Глафира справилась, подняла.
Тося стояла рядом, кусая губы, и молилась про себя всем святым, каких знала. Десять минут тянулись бесконечно долго. Когда Марья достала градусник и поднесла к свету, на её лице появилось удивление.
— Ничего не понимаю. Температура в норме: тридцать шесть и шесть, — прошептала она. – От чего же тогда Глашка полуживая лежит?
В сенях хлопнула дверь, и в избу вошла баба Нюра, тяжело дыша после быстрой ходьбы.
— Ну что тут у вас? — спросила она, скидывая тулуп. — Померили?
— Тридцать шесть и шесть, — ответила Марья растерянно.
Баба Нюра подошла к лавке, всмотрелась в лицо Глафиры, потрогала её лоб, потом взяла за запястье, щупая пульс.
— Плохо дело, — сказала она тихо. — Очень плохо. Это не простуда, девчата. Это что-то другое.
— А что? — испуганно спросила Марья.
— Может, давление? — предположила Тося, которая постепенно выходила из состояния оцепенения, жутко переживая за тётку.
— Может, и давление, - вздохнула соседка. – Это только врач может сказать.
— Врач! Где ж его взять, врача-то этого? – воскликнула Марья. – Сюда ни участковый врач, ни скорая не доберётся.
— Да-а, ситуация, - покачала головой тётя Нюра.
— Тётя Глаша, милая, - заплакала Тося, склонившись над тёткой. – Пожалуйста, скажите: что у вас болит?
— Го-ло-ва, - слабо прошептала она.
— Что она сказала-то? – не разобрала соседка.
— Голова! Сказала, что голова болит! – Тосе стало ещё тревожнее.
— Ну, точно! Давление! – тётя Нюра была в тот момент говорливее всех.
— Тётя Глаша никогда вроде на голову не жаловалась, - сказала Тося, она до последнего верила, что всё будет хорошо.
— А кто жалуется? — вздохнула тётя Нюра. — Мужики наши, бывало, до последнего пахали, пока не падали. А бабы? Мы же крепкие, мы же всё выдержим, нам нельзя болеть. Вот и терпим, пока не прижмёт. А когда прижимает — поздно бывает.
Марья побледнела ещё сильнее:
— Что же делать? Тётя Нюра, что делать-то?
— А что тут поделать? К врачу её нужно… Мы-то помочь ей ничем не сможем.
Тося чуть не разревелась ещё сильнее, но взяла себя в руки.
– Мам, я побегу к Савелию Макарычу. Буду просить, чтобы на тракторе он нас отвёз.
— Долго вы на тракторе до больницы будете добираться, - покачала головой соседка.
— Другого выхода нет, - смахнула слезу Марья.
Тося накинула тулуп, но в это время в комнате заплакал Серёжа — проголодался. Тося метнулась к нему, взяла на руки, прижала к груди и вернулась в кухню. Она кормила сына, а сама не отрывала взгляда от тётки.
За Макарычем побежала тётя Нюра.
Глафира открыла глаза. Мутным, слабо видящим взглядом обвела кухню, остановилась на Тосе с ребёнком.
— Тось... — позвала она чуть слышно.
— Я здесь, тётя Глаша, я здесь, — Тося подошла ближе, присела на корточки рядом с лавкой. — Вы не волнуйтесь, сейчас помощь придёт. Баба Нюра за Макарычем побежала. Макарыч меня спас – и вас обязательно спасёт.
В это время пронзительно и заунывно завыла Белка. Выла она надрывно, словно из последних сил.
— Слышишь? – прошептала Глафира. – Это по мне она воет. Я это ещё в позапрошлую ночь поняла…
— Не говорите так, тётя Глаша! – Тося встала, отдала сына матери, а сама наклонилась над тёткой и взяла её лицо двумя руками. – Сейчас Макарыч приедет на своём тракторе, он вас в больницу отвезёт. А в больнице врачи, они вам помогут, - сбивчиво тараторила Тося, не помня себя от переживаний.
— Не надо... — Глафира прикрыла глаза. — Не надо никого... всё хорошо...
— Какое же хорошо? Вы лежите, вам плохо, а говорите — хорошо!
— Ты... ты Серёжку береги, — прошептала Глафира, с трудом выговаривая слова. — Парень-то какой... богатырь...
— Всё будет хорошо с Серёжкой. Вы будете мне помогать его растить, воспитывать. Ведь поможете, тёть Глаш? Я без вас не справлюсь.
— Прости, Тоська… не помогу, - Глафира попыталась мотнуть головой, но не вышло.
Марья тем временем отнесла Серёжу в комнату и уложила в кроватку. Мальчик не плакал, но и не спал.
— Тётя Глаша, милая моя, - Тося заливалась слезами. – Вы держитесь. Скоро помощь придёт, я поеду вместе с вами. Помните, как вы везли меня с Савелием Макарычем в роддом? А теперь я повезу вас вместе с ним в больницу.
— Оставайся дома. Серёжка кушать захочет… Кто его кормить будет?
Тосю осенило, что она и впрямь не сможет поехать вместе с тёткой – ей нужно оставаться с Серёжей.
— Тогда с вами мама поедет, - ответила Тося виновато.
— Да-да, Глаша, я поеду с тобой. Ты не переживай, ты поправишься, - погладила её по голове Марья.
— Хорошо, что я успела Серёжку увидеть, - сказала Глафира и замолчала, тяжело дыша.
Тося видела, что тёте Глаше совсем худо. Ей хотелось кричать, что было сил, но она невероятным усилием воли сдерживала себя.
— Тётя Глаша, не говорите так! — Тося схватила её за руку. — Всё будет хорошо, вот увидите! Весной Серёжа травку первую увидит, к лету подрастёт немного, возьмём его с собой на луг, вы ему покажете, как ягоды собирать... А зимой на санках его катать будете.
Глафира чуть заметно улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла и печали, что у Тоси сердце разрывалось.
— Покажи его... — прошептала Глафира.
Тося бросилась в комнату, взяла Серёжу на руки. Малыш сморщился, заплакал.
— Ну-ну, сынок, не плачь, - приговаривала Тося. – Давай мы с тобой нашей тёте Глаше покажемся. Глядишь, полегче ей станет.
Тося поднесла Серёжу к лавке, на которой лежала Глафира.
— Тётя Глаша, я принесла Серёжу, — Тося осторожно взяла руку тётки и приложила к щёчке малыша.
Глафира приоткрыла глаза. Взгляд её, мутный и тяжёлый, на мгновение прояснился, когда она увидела перед собой маленькое личико. Губы её шевельнулись в улыбке, такой слабой, что Тося скорее угадала её, чем увидела.
— Солнышко... — выдохнула Глафира. — Счастливая ты, Тоська…
Белка за окном выла не переставая. И в этом вое чудилось Тосе что-то страшное, неотвратимое, как сама судьба.
— Да замолчи ты, окаянная! — не выдержала Марья, вскочила и забарабанила в окно. — Замолчи, говорю!
Собака, словно услышав, на минуту затихла, но потом завыла с новой силой.
— Ну, где же баба Нюра с Савелием Макарычем? Что так долго? – Тося подняла заплаканные глаза на мать.
В сенях загрохотало, дверь распахнулась, и в избу ввалился Савелий Макарыч, за ним семенила баба Нюра.
— Ну, где больная? — прогудел Макарыч, сдёргивая с головы шапку. — Чего стряслось-то?
— Савелий Макарыч, тётю Глашу скорее в больницу доставить нужно, — Тося подскочила к нему, прижимая к себе Серёжу. — Совсем плохо ей. Рука не двигается, говорит с трудом.
Макарыч подошёл к лавке, наклонился над Глафирой, всмотрелся в её лицо взглядом человека, повидавшего на своём веку всякое.
— Глашка, слышь меня? — позвал он громко, будто глухую. — Рукой-то шевельни, покажи.
Глафира попыталась, но правая рука только чуть дрогнула и бессильно упала обратно. Левая — приподнялась.
Макарыч выпрямился, отошёл подальше от Глафиры, хмыкнул, почесал затылок:
— Плохи дела, бабоньки. У моей мамки так же было: утром встала, а рука не слушается, говорить еле-еле могла. До вечера после того дотянула – и всё... Не стало мамки моей, наполовину сиротинушкой я в 12 лет сделался…
Тося ахнула и прижала Серёжу к груди так сильно, что тот захныкал. Марья схватилась за сердце и опустилась на табуретку. Баба Нюра заахала-заохала.
— Что ж делать-то, Макарыч? — спросила Марья дрожащим голосом. — Неужели нет никакой надежды?
— Надежда есть всегда, — сурово ответил Макарыч. — Если быстро до больницы довезти, там, может, помогут. Только дорога, сама знаешь, какая. На тракторе до райцентра часа два, даже больше. А Глашке, видать, каждая минута дорога.
— Савелий Макарыч, миленький, поторопитесь, пожалуйста, - всхлипнула Тося. – Мы с вами поедем, довезём мы нашу тётю Глашу! Успеем!
— Ты-то куда с грудным собралась? — нахмурился Макарыч. — У меня в кабине места только на троих. Мы с Марьей поедем, а ты здесь оставайся.
— Ой, боязно мне одной оставаться, - замотала головой Тося. – Я тут с ума сойду в полном неведенье.
— Если хочешь, я с тобой побуду, - предложила тётя Нюра.
— А если тётя Глаша... если тётя Глаша... — Тося не смогла вслух произнести страшное слово.
— Ты давай, не раскисай, - попытался подбодрить её Макарыч. – Вон, у тебя кроха-сын на руках, ему мать нужна здоровая. Марья, собирайся. Тёть Нюр, пособи ей Глашку одеть потеплее. А я побежал трактор заводить, скоро буду.
Он нахлобучил шапку и выскочил за дверь. В избе началась суета: баба Нюра и Марья одевали Глафиру в тёплые вещи, а та лежала почти без сознания, только иногда тихо стонала.
Тося стояла в стороне с Серёжей на руках и смотрела на всё это, чувствуя, как холодеет внутри. Она вспомнила, как тётка встретила её на пороге этого дома, как приютила, обогрела, как не побоялась людской молвы, как ободряла советами и добрым словом, как везла её с Макарычем в роддом... И вот теперь эта сильная, несгибаемая женщина лежит беспомощная, и никто не знает, что будет дальше.
— Мам, — позвала Тося, когда Марья уже натягивала на себя тулуп. — Мам, пообещай, что всё будет хорошо… - обливалась она слезами.
Марья подошла к дочери, обняла их обоих — и Тосю, и Серёжу.
— Не плачь, дочка. Всё будет хорошо, — сказала она, хотя голос её дрожал. — Тётка твоя – крепкая, она обязательно выкарабкается.
За окном затарахтел трактор. В избу вошёл Макарыч.
— И как её? – почесал он затылок, взглянув на Глафиру. – Идти-то она не сможет…
— На одеяле! – предложила Тося.
— Дотащим ли? – засомневалась Марья.
— Дотащим! – отозвался Макарыч. – Тёть Нюр, ты нам поможешь?
— Как же не помочь, раз дело такое?
Переложив Глафиру на одеяло, вчетвером они вынесли её из дома. Когда вышли на крыльцо, вновь неистово завыла Белка, молчавшая всё это время.
Тося, слыша собачий вой и глядя на полуживую тётку, понимала, что это конец, но пыталась гнать от себя такие мысли.
Тося выскочила на улицу в тоненькой кофточке, наброшенной поверх домашнего халата, забыв про холод. Трактор стоял у калитки. С трудом они смогли усадить Глафиру в кабину трактора, Тося заботливо укрыла её своим тулупом сверху.
— Прыгай скорее, Марья! Трогаем! — крикнул Марья, забираясь в кабину.
Марья уселась рядом с Глафирой, придерживая её.
— Тётя Глаша, поправляйтесь, пожалуйста, - забилась в рыданиях Тося. – Пожалуйста… Ради меня, ради Серёжки. Вы очень-очень нам нужны.
Глафира пыталась что-то ответить, но из её груди вырвались лишь бессвязные звуки.
«Нет, не довезём… Совсем баба плоха» - подумал Макарыч.
Трактор дёрнулся, чихнул сизым дымом и, набирая ход, пополз по заметённой дороге.
— Пойдём в дом, - позвала её баба Нюра. – Там, небось, твой сынок уже проснулся…
— Да, сейчас иду…
Тося стояла на крыльце, пока трактор не скрылся за поворотом, и только тогда, продрогнув до костей, вернулась в избу.
— Может, чаю попьём? – спросила соседка.
— Нет, я ничего не хочу, - покачала головой Тося.
— Ну, если я тебе не нужна, пойду-ка я домой, отдохну. Набегалась я сегодня с вами…
— Спасибо, баб Нюр… - кивнула Тося.
Соседка ушла. В избе было пусто и тихо. Только часы на стене тикали мерно, да в комнате посапывал Серёжа. Тося прошла на кухню, села на лавку, где совсем недавно лежала Глафира, и дала волю слезам.
Она плакала долго, навзрыд, уткнувшись лицом в подушку, чтобы не разбудить сына. Плакала от страха, от бессилия, от несправедливости: ну почему, почему с хорошими людьми случаются такие беды?
Собака за окном завыла снова. Тося вскочила, подбежала к окну и закричала:
— Замолчи! Замолчи сейчас же! Не смей выть! Тётя Глаша поправится! Она не может оставить нас с Серёжкой!
Малыш проснулся от крика матери, заплакал. Тося бросилась к нему.
— Прости, сынок. Прости, что разбудила тебя, - Тося взяла его на руки, стала качать и напевать колыбельную.
Серёжа быстро успокоился и заснул, а тревога в душе Тоси только разрасталась. Она легла в свою кровать и уставилась в потолок бессмысленным взглядом. Тося то и дело поглядывала на часы, ей казалось, что время застыло на месте.
Когда вернётся домой мать? Какую весть принесёт о тёте Глаше?
Прошло два часа.
— Наверное, они уже доехали до больницы. Ох, только бы довезли! Только бы успели! – крутилось в голове Тоси.
Проснулся Серёжа, заплакал. Тося машинально взяла его на руки и стала кормить. Кормила сына, даже не глядя на него, все мысли были только о тётке.
Серёжа хорошенько покушал, немного пободрствовал и уснул.
Тося уложила его и стала прислушиваться к каждому звуку: не затарахтит ли трактор, не скрипнет ли калитка, не раздадутся ли шаги матери в сенях. Но вместо этого слышала только вой собаки. Белка выла теперь не так надрывно, а жалобно, с подвыванием, и от этого жуткого звука у Тоси стыла кровь.
«Тётя Глаша говорила, что по ней собака воет», — вспомнились ей слова тётки, и сердце сжалось ещё сильнее.
