В это время в Заречье Глафира и Марья, так и не дождавшись попутки, наконец добрались до дома. Четыре километра обратной дороги дались Марье ценой неимоверных усилий. Она шла, как слепая, цепляясь сзади за тулуп Глафиры, и молчала. Говорить не было сил. Только когда они ввалились в тёплую избу и Марья рухнула на лавку, она выдохнула:
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/aam8bx-WRwI0vQdi
— Глаша... Ноги не чую... И сердце не на месте. Тоська там одна, ждёт нас, а мы...
— Да, подвели мы Тоську, — перебила её Глафира, ставя чайник на печь. — Ничего. Завтра поедем. Выйдем пораньше, чтобы наверняка на автобус успеть. Тоську-то завтра выписать должны. Как же она без нас с Серёжей до дома доберётся?
Марья только кивнула. Она сидела, глядя, как Глафира хлопочет по хозяйству, и вновь подумала: «а ведь у Глаши нет никого. И этот дом — вся её жизнь. Тихая, размеренная, одинокая. Что будет, если Павел позволит Тосе вернуться домой? Глафира очень привязалась к Тосе, если та съедет от неё, то несчастная Глаша опять замкнётся в себе и станет сходить с ума от одиночества. Жалко Глафиру, хорошая она баба. Вроде бы ворчит-ворчит, но при этом много добра делает».
В роддоме начинались вечерние сумерки. Тося так и лежала, отвернувшись к стене, когда в палату с грохотом вкатили каталку с ужином. Запах разварной гречки с мясом поплыл по помещению, но Тосю мутило от одного этого запаха.
— Тося, вставай, поешь, — позвала её соседка, Зинаида, женщина тридцати пяти лет, родившая аж девятого ребёнка. — Нельзя тебе голодной быть, молоко пропадёт. Серёжку кормить чем будешь?
При упоминании сына Тося вздрогнула и медленно села. Серёжа. Ради него надо жить. Ради него надо быть сильной. Она заставила себя взять ложку, заставила проглотить несколько ложек каши, хотя та казалась безвкусной, как трава.
А ночью, когда все уснули, Тося лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок, по которому скользил тусклый свет от раскачивающегося на ветру уличного фонаря.
Мысли роились.
«Витя… Полюбил другую. Что ж, так будет справедливо, правильно. Хороший он человек, пусть будет счастлив по-настоящему. Смогла бы Я сделать его счастливой? Вряд ли. Пусть счастливым его сделает Анна, он заслужил…
Валера… Он сейчас где-то далеко-далеко и даже не знает, что у него родился сын, его первенец. А, может, и не первенец вовсе? Кто знает, скольким таким же наивным дурехам, как я, он закружил голову…
Мама с тётей Глашей… Почему они сегодня не приехали, ведь обещали? Может, отец устроил им разнос и не позволил ко мне ехать? Мама всегда боялась отца ослушаться, но для тёти Глаши он никогда указом не был – она-то почему не приехала? Вдруг случилось что-то?
Завтра меня выписать обещали. Вдруг за мной никто не приедет? Как мне добираться до Заречья с Серёжей на руках? В Подгорное добраться проще, но туда дороги мне нет, отец ясно дал понять, что не рад ни мне, ни внуку».
Тревожные мысли не отпускали Тосю.
Она снова перебирала в памяти строчки Витиного письма, и с каждым разом они ранили всё больнее. Особенно последние: «Если она скажет мне «да», что ж, я женюсь на ней».
— Нет, Витя, не надо делать таких одолжений, — прошептала Тося в подушку. — Не надо на мне жениться как на повинности. Не мучайся. Если ты полюбил другую, вот и женись на ней.
Тося закусила губу, чтобы снова не разреветься. Она осторожно, стараясь не скрипеть кроватью, поднялась, подошла к окну. За стеклом, в свете фонаря, кружился редкий снег. Тося прижалась лбом к холодному стеклу и зажмурилась.
«Стыд-то какой, - думала она. – Ко всем мужья приезжают, одна я тут незамужняя. А если за мной завтра ни мать, ни тётя Глаша не приедут, так вообще придётся у кого-нибудь деньги на дорогу одалживать».
Тося не сдержалась, слёзы ручьём покатились по щекам, она вышла в коридор, чтобы наплакаться вдоволь, не разбудив при этом соседок по палате.
Тося вернулась в кровать, свернулась калачиком и, наконец, провалилась в беспокойный сон, полный обрывков фраз, лиц, запаха солярки и заснеженной дороги.
Под утро Тосе приснился странный сон — будто идёт она по огромному заснеженному полю, а в руках у неё конвертик с Серёжей. И кто-то зовёт её издалека, зовёт по имени, но она не может разобрать, чей это голос и откуда он доносится.
Проснулась Тося от того, что кто-то тряс её за плечо.
— Эй, Волкова! Давай, просыпайся! Вот ты разоспалась! Ты кормить сыночка-то собираешься?
Тося резко открыла глаза. Перед ней стояла нянечка, держа на руках Серёжу. Тося села на кровати, взяла сынишку на руки. Она кормила малыша и улыбалась, глядя на него. Все ночные мысли словно испарились. Сейчас Тося думала только о сыне.
В Заречье утро тоже началось рано. Несмотря на то, что автобус проходил в десять утра, Глафира растолкала Марью чуть свет, и они, наскоро позавтракав омлетом, вышли на улицу.
— Ты что такая хмурая, Глаша? – заметила Марья.
— А-а, не спала полночи, - махнула рукой она.
— От чего же не спалось-то тебе?
— А ты разве не слышала, Марья? Собака где-то выла и выла, всю душу мне наизнанку вывернула.
— Я от лая собак не просыпаюсь, у нас в селе собаки в каждом дворе, и лают они сутками напролёт.
— Так эта не лает, а воет. Воет, понимаешь?
— Какая разница – лает, воет?
— Не к добру это, когда собака воет. Разве ты не знаешь, Марья?
Марья только отмахнулась.
— Ох, Глаша, наслушалась я в своей жизни этих примет. Собака воет — то к пожару, то к покойнику, то к войне. Не бери в голову. Пойдём лучше, а то опять опоздаем.
Но Глафира не унималась. Она шла по скрипучему снегу и всё оглядывалась в сторону деревни, будто ждала, что оттуда донесётся ещё один протяжный звук.
— Нет, Марья, это соседская собака воет, Белка тёти Нюры. Она за всю жизнь ни разу не выла, разве что по щенкам скулила, когда их топили. А тут — воет. И не просто так, а на одну ноту, ровно, страшно... Я встала, когда ты ещё спала, вышла во двор — тишина. Только снег скрипит. А она сидит посреди двора, морду к небу задрала и воет.
Марья остановилась, посмотрела на спутницу внимательно. Глафира была бледнее обычного, под глазами залегли тени.
— Ты бы хоть на ночь валерьянки выпила, — посоветовала Марья. — А то и правда, с этими переживаниями за Тоську, за Серёжу, за всё... Нервы-то не железные.
— Да при чём тут нервы! — всплеснула руками Глафира. — Собака — она чует. Она же зверь, она то чувствует, что человеку не дано.
— Ничего, сейчас заберём мы Серёжу из роддома, будет он нам концерты всю ночь устраивать, вмиг забудешь про эту собаку, - усмехнулась Марья.
Но Глафире было не до смеха, необъяснимая тревога терзала её.
До автобусной остановки они добрались в начале десятого, ждать автобус предстояло почти целый час. Марья пыталась отвлечь задумчивую Глафиру, разговорить, но разговор не клеился.
Глафира то и дело поглядывала на дорогу, ведущую в Заречье, будто ждала оттуда вестей. Марья, заметив это, только вздыхала — не выходила у Глафиры из головы эта собака.
Было холодно, чтобы хоть как-то согреться, женщины пританцовывали и хлопали себя по ногам и бокам. Автобус пришёл с небольшим опозданием, и в роддом они попали уже около двенадцати.
Тося стояла на выписке, с заплаканными глазами, прижимая к себе Серёжу. Она растерянно смотрела по сторонам, стесняясь подойти к кому-нибудь и попросить денег на проезд.
Увидев мать и тётку, Тося рванулась в их сторону, но на полпути остановилась, всхлипнула и разрыдалась.
— Тоська! — Глафира кинулась к ней. – Прости нас, старых! Не смогли вчера — на автобус опоздали, а попуток не было, хоть ты тресни. По четыре километра в одну и в другую сторону только зазря чесали, Марья еле жива пришла.
Марья молча подошла и крепко обняла дочь. Её губы дрожали, но она крепилась, только смотрела на Тосю с такой мучительной виной и жалостью, что у той снова защипало в носу.
— Я думала... думала... — сквозь слёзы бормотала Тося. — Вдруг вы не приедете, вдруг что случилось...
— Случилось не случилось, — проворчала Глафира, но голос её звучал ласково. — Давай-ка собирайся, скоро автобус обратно пойдёт, успеть нам на него надо. А разговоры разговаривать будем дома… Нет, ты покажи для начала мальчонку-то.
Тося осторожно откинула уголок одеяла, и Глафира, забыв про свою обычную суровость, пригнулась, разглядывая сморщенное личико спящего Серёжи. Марья тоже наклонилась, и какое-то время все трое молча смотрели на малыша.
— Красавец писаный, — выдохнула Глафира. — Но… не нашей породы. Ишь, носик-то какой... Марь, ты глянь, кнопка.
Тося низко наклонила голову, вспомнив про Валеру. Марья кивнула, смахивая слезу. Ей вдруг остро, до боли в груди, захотелось забрать всю Тосину боль себе, чтобы дочь не мучилась. Но как это сделаешь? Сердце не заменишь.
Марья взяла внука на руки — и замерла, боясь дышать.
— Серёженька... — прошептала она. — Внучек мой... Здравствуй, родной.
Глафира стояла рядом, смотрела на эту картину и чувствовала, как сердце переполняется теплом.
— А отчество-то какое у Серёжи? – спросила она.
— Настоящее я ему отчество дала – Валерьевич, - чуть слышно пробормотала Тося.
— Ну, оно и правильно, - одобрила тётка и перевела взгляд с малыша на Тосю. – Ох, Тося, милая… наверное я что-то не то говорю, да? – спохватилась она.
— Нет, тётя Глаша, всё хорошо…
Глафира деловито проверила, всё ли взято, сунула Марье в руки узелок с вещами, а сама решительно взяла свёрток с ребёнком.
— Давай, Тося, понесу дитя твоё.
Они вышли на крыльцо роддома. На морозе дышалось легко и колко. Глафира, прижимая к себе Серёжу, первой ступила на расчищенную дорожку, а Тося, чувствуя под рукой локоть матери, пошла следом.
— Мам, а как же папа? – осторожно спросила она.
— Ох, не знаю, дочка, - тяжело вздохнула Марья. – Я уже третий день у Глафиры обретаюсь.
— Мам, получается, ты из-за меня с папой рассорилась? – переживала Тося.
— Да не из-за тебя, глупая, - обернулась Глафира, слышавшая разговор. – Отец твой сам не ведает, что говорит, вот поэтому твоя мамка и живёт пока у меня.
— Мам, а ты вернёшься к папе?
— Не знаю, дочка. Наверное, это от твоего отца больше зависит, а не от меня.
До автобусной остановки они шли молча. Молча сели в автобус, доехали до автовокзала.
На автобус, идущий в сторону Заречья, успели в самый последний момент, ещё бы две минуты – и он ушёл.
В автобусе было тепло и пахло бензином. Тося сидела у окна, прижимая к себе сына, и смотрела, как проплывают мимо заснеженные поля, перелески, городские дома. Сердце щемило от всего сразу: от горя, от усталости, от странного, непривычного счастья, что сын вот он, рядом.
Глафира, сидящая напротив, смотрела на них и думала о своём. Дом её, который всю жизнь казался таким большим и пустым, теперь, кажется, наполнится жизнью. Серёжкиным плачем, Тосиными хлопотами и заботами о младенце. И от этой мысли на душе становилось тепло и спокойно, как не было уже много лет.
Марья же думала о том, что им предстоит вновь идти четыре километра от остановки до дома Глафиры. Четыре километра по сугробам, с младенцем на руках! Как они доберутся — ума не приложить.
Автобус мерно покачивало на ухабах. Солнце, пытавшееся выглядывать час назад, скрылось за низкими, свинцовыми тучами.
«Только бы метель опять не началась» - с тревогой смотрела в окно Глафира.
Тося задремала, привалившись плечом к матери. Серёжа спал у неё на руках, тихо посапывая. Потом задремала и Марья.
Глафира взглянула на спящих мать и дочь и с удовлетворением подумала: «А ведь Марья, хоть и мужика своего боится, а ради Тоськи и внука пошла против него, ушла из дома. Смелость-то какая в ней открылась! Значит, не всё потеряно. Значит, есть в ней стержень». От этой мысли Глафире стало легче, и тревога, терзавшая её с самой ночи, немного отступила.
— Нам выходить, милок, — крикнула Глафира шофёру, видя, что тот не собирается останавливаться на их остановке. — Спасибо тебе, домчал с ветерком!
— Марья, Тося, просыпайтесь! – скомандовала Глафира.
Она подхватила узелок с Тосиными вещами, помогла Марье подняться. Тося, разбуженная толчком, испуганно огляделась:
— Приехали? Мам, мы приехали?
— Приехали, дочка, — вздохнула Марья. — Только теперь нам пешком четыре километра топать.
Они вышли на обочину. Автобус, фыркнув двигателем, укатил в снежную тьму, и сразу стало тихо-тихо, только снег поскрипывал под ногами. Глафира поёжилась, плотнее запахнула тулуп.
— Ну, в добрый путь! — сказала она и, прижимая к себе Серёжу, зашагала по снежной дороге первой.
Тося шла след в след за тёткой, Марья шла последней.
Тося шла и удивлялась: ноги почти не чувствовали усталости. Только странная лёгкость во всём теле и какая-то пустота в груди. Будто всё плохое, что было, осталось позади, в том городе, в роддоме, а впереди — только белая дорога и сын.
— Глаш, дай я хоть понесу маленько, — попросила Марья.
— Ишь ты, удумала! — отрезала Глафира. — Ты еле ноги волочишь, упадёшь ещё, не дай Бог. Донесу, не впервой.
— Давайте я понесу, тёть Глаш, - предложила Тося.
— Тихо! – подняла палец вверх Глафира. – Слышите, сани скрипят?
Все обернулись. Чуть в стороне, метрах в трёхстах от них бойко бежала лошадка.
— Кажется, Сашка Сафонов, из соседней деревни, - пригляделась Глафира.
— Эй, Сашка! – замахала она руками. – Сашка, помоги! Не проезжай мимо! Ребёнок у нас!
— Сашка! — заорала Глафира так, что Тося вздрогнула, а Серёжа проснулся и расплакался. — Стой, леший тебя дери!
Лошадка, почуяв людей, замедлила ход, и вскоре сани поравнялись с путницами. В санях, укутанный в тулуп до самых глаз, сидел Сашка Сафонов — мужик лет сорока пяти, вечно пьяный, но сегодня, на удивление, трезвый. В руках он сжимал вожжи и хмуро щурился на снежную дорогу.
— Глафира? Ты, что ли? — прокричал он, останавливая лошадь. — А это-то что за куль с дитём?
— Ты, Сашка, язык-то попридержи! — напустилась на него Глафира, подходя ближе. — Это Тоська, племянница моя. Родила она, вон, пацана-богатыря. Ты же в Заречье путь держишь? Подвези, будь человеком.
Сашка хмыкнул, сплюнул в снег и окинул взглядом женщин.
— Баб много, а лошадь одна. Ты, Глафира, гляди, какие у меня сани маленькие. Вы все не поместитесь.
— Двое сядут?
— Ну, двое сядут…
— Возьми Марью и Тоську с дитём, а я пешком дойду.
— Тётя Глаша, вы езжайте, - запротестовала Тося. – Пешком я дойду.
— Цыц! Куда ты пойдёшь? Ты этой дорогой ни разу не ходила! Гляди, позёмка какая. Сейчас все следы заметёт – и всё, заблудишься ты.
— Тётя Глаша, пусть мама с Серёжей едет, а я с вами пешком пойду.
— Езжай, Тося. Я привычная по сугробам ходить, а ты ещё силёнок как следует не набралась. Зачем тебе пешком со мной идти, если ехать можно?
— Совестно мне, тёть Глаш: я поеду, а вы пешком пойдёте.
— Ну, бабы, решайте скорее, - поторопил Саша. – Не то уеду и все вы пешком пойдёте.
Тося полезла в сани первой, Глафира подала ей Серёжу. Следом, кряхтя и охая, вскарабкалась Марья. Маленькие сани жалобно скрипнули, просев под тяжестью пассажиров.
— Трогай, Сашка! — скомандовала Глафира, усаживаясь поудобнее. — В Заречье, к моей избе. Я тебя отблагодарю.
— А чем отблагодаришь-то, Глафира?
— Бутылочку наливочки дам!
— Вот это дело! – потёр руки мужик.
— Сашка, ты только не гони, всё-таки дитё новорождённое везёшь, а не дрова! – попросила Глафира.
— Довезу в лучшем виде! – весело крикнул он.
Саша дёрнул вожжи, свистнул, и лошадь, фыркнув, побежала дальше. Сани понесло, мягко покачивая на ухабах.
Глафира пошла пешком по знакомой дороге. Ветер, ещё час назад ленивый, теперь настойчиво задувал за воротник, бросал в лицо колючую снежную крупу. Тучи опустились ещё ниже, сливаясь с землёй в сплошную белую мглу.
— Собака выла, теперь вот метель... – бормотала Глафира.
Метель разыгрывалась не на шутку. Снег валил густыми хлопьями, залеплял глаза, дорога становилась всё менее различимой.
— Мам, а как же тётя Глаша? – переживала Тося, сидя в санях. – Ты глянь, погода какая.
— Ничего, дойдёт Глафира, - ответила Марья, хотя самой было тревожно. – Она тут каждую кочку, каждый метр земли знает.
Саша довёз их до дома Глафиры.
— Мне бы обещанную бутылочку получить, - обратился он к Марье.
— Это вам к Глафире, я не хозяйка в доме, - ответила та, хотя прекрасно знала, где Глафира хранит запасы наливки.
— Ну, знать, придётся как-нибудь на досуге заглянуть, забрать причитающуюся награду, - сказал Саша и дёрнул вожжи, развернув сани.
— Стойте! – крикнула Тося.
— Пррр, - прикрикнул он на лошадь. – Чего тебе? – обернулся к Тосе.
— Пожалуйста, давайте за тётей Глашей поедем. Она сейчас там одна, в поле, где не видно ничего.
— Нет, девонька, я и так на вас кучу времени потерял, - мотнул Саша головой.
— Но как же… Людям нужно же помогать! – Тося была готова расплакаться от страха за тётку.
— Я и так сегодня уже достаточно помог, - ответил он. – Но-о-о! Пошла-пошла!
Сани умчались вдаль, вздымая вверх снежные хлопья.
— Мама, я пойду за тётей Глашей, - всхлипнула Тося.
— Ку-уда собралась? Глашка правильно сказала: ты дороги не знаешь совсем. Хочешь Серёжу круглым сиротой оставить?
— А как же тётя Глаша? Неужели ты не переживаешь за неё?
— Переживаю, Тося, переживаю. Но я уверена, что ничего с ней не случится, найдёт она дорогу. Чутьё у Глашки – как у собаки, - ответила Марья и почему-то вспомнила про соседскую собаку, которая выла по ночам.
— Мам… Нельзя сидеть, сложа руки. Тётя Глаша столько для меня сделала. А если сейчас она сама попала в беду? Нет, так нельзя, нужно...
— Пойдём скорее в дом, Тося, - перебила её мать. – Холодно Серёже, он ведь впервые в жизни на таком морозе.
Они зашли в избу. В доме было прохладно — печь за день совсем остыла. Марья первым делом заторопилась к печи, загремела заслонкой, принялась разжигать огонь. Тося, не раздеваясь, села на лавку, прижимая к себе сына.
Вскоре по кухне стало распространяться тепло от печи. Тося бережно распеленала Серёжу и приложила к груди. Малыш сопел и бодро причмокивал.
— Мам, может, мне всё-таки сходить? — снова начала Тося, но Марья только рукой махнула.
— Сиди уж. Глафира не пропадёт. Она баба кремень, всю жизнь одна прожила, без мужика в доме.
Но время шло. Час, другой. За окнами стали сгущаться сумерки, метель выла так, что всё сжималось внутри. Марья накрыла на стол — поставила чугунок с картошкой, достала солёных огурцов, хлеб нарезала.
Тося уложила Серёжу в кроватку, сделанную Витиными руками. На мгновение она отвлеклась от мыслей о тётке и с горечью вспомнила Витю.
А Глафиры всё не было.
— Мам... — Тося подошла к окну, вглядываясь в снежную круговерть. — Ну, случилось же что-то. Тётя Глаша должна уже была прийти.
Марья молчала. Она тоже места себе не находила, но виду не подавала.
— Пойду я, — решительно сказала Тося. — Не могу больше ждать.
— Куда пойдёшь, ненормальная!? — прикрикнула на неё Марья. — На улице в двух шагах ничего не видать!
— А если тётя Глаша упала, ногу подвернула и лежит где-нибудь в сугробе, замёрзла? — Тося, несмотря на протесты матери, натягивала тёткин тулуп, висевший у двери. — Ты с Серёжей оставайся. Я мигом.
— Стой, Тося! Лучше я пойду! – схватила её за руку мать. – Я по той дороге хотя бы несколько раз ходила уже, а ты даже не знаешь, в какую сторону идти. Ты и Глафире ничем не поможешь, и сама заблудишься.
— Мам, ты уверена, что дойдёшь?
— Дойду. Что мне остаётся делать?
— Мам, а если тётя Глаша идти не может, как ты её потащишь?
— Волоком! Не переживай, не хуже тебя дотащу…
— Не надо мне было с тобой на лошади ехать, - корила себя Тося, пока мать одевалась. – Нужно было с тётей Глашей идти. Вдвоём идти всегда веселее. И надёжнее.
— Да твоя тётка такая же упрямая, как твой отец. Порода у них, видать, такая.
— Мам… так что всё-таки у тебя с папой? – тихо спросила Тося.
Марья посмотрела на дочь, но ничего не ответила. Запахнув тулуп и закутавшись в платок, она решительно шагнула за порог, в снежную мглу.
