– Часики-то тикают.
Папа отрезал кусок мяса. Прожевал. Посмотрел на меня.
– Тридцать один год, Женя. Пора бы.
Воскресный ужин. Каждую неделю. Четыре года — одно и то же.
– Пап, мы это обсуждали.
– И что? Обсудим ещё раз.
Мама молчала. Резала салат на мелкие кусочки — и так мелкий. Антон сидел рядом со мной, сжимал под столом мою руку.
– У меня проект на работе. Большой. Некогда.
– Проект, – папа хмыкнул. – Бумажки твои. Баба должна рожать, а не бумажки перекладывать.
Баба. Я — финансовый директор. Двенадцать человек в подчинении. Бюджет компании — четыреста миллионов в год.
Баба.
– Пап, я не баба. Я твоя дочь.
– Тем более. Мне внуки нужны. Кто род продолжать будет?
– Лёша, – мама подала голос. Лёша — мой брат. Двое детей. – У Лёши же есть.
– Лёшины — Лёшины. А Женькины — Женькины. Должны быть.
Я отложила вилку.
– Пап, я сама решу, когда рожать.
– Когда решишь — поздно будет. Сорок лет, больная, и никому не нужная.
– Мне тридцать один.
– Вот именно. Не восемнадцать.
Антон сжал мою руку сильнее.
– Виктор Петрович, мы планируем. Просто не сейчас.
– Когда — не сейчас? Вы четыре года женаты!
– Мы оба работаем. Карьера.
– Карьера! – папа бросил вилку на стол. – У бабы какая карьера? Борщ варить и детей растить. Всё остальное — баловство.
Я встала.
– Спасибо за ужин.
– Куда? Не доела!
– Аппетит пропал.
Мы уехали. Молча. Антон вёл машину, я смотрела в окно.
– Он не изменится, – сказал Антон.
– Я знаю.
– Ты как?
– Нормально.
Ненормально. Четыре года одно и то же. Каждый ужин. Каждый праздник. Каждый звонок.
«Когда внуки?» «Часики тикают». «Баба должна рожать».
Тридцать с лишним лет — а я всё ещё «баба».
Юбилей свадьбы родителей. Тридцать пять лет. Ресторан, тридцать человек.
Я купила подарок — путёвка в санаторий. Хороший, дорогой. Две недели. Мама давно хотела.
Приехали к шести. Папа уже за столом — принимает поздравления. Мама рядом — улыбается, кивает.
– Женечка! – тётя Валя обняла меня. – Какая красавица! А когда сама-то? Замуж вышла, а детей всё нет!
Замуж я вышла четыре года назад. Тётя Валя спрашивает с первого дня.
– Работаем над этим, – улыбнулась я.
– Работаете! Тут не работать надо — тут рожать надо!
Смех вокруг.
Я села за стол. Антон рядом.
Папа встал. Постучал вилкой по бокалу.
– Хочу сказать тост. За семью. За жену мою, Ниночку. За детей. За внуков.
Посмотрел на Лёшу — тот сидел с женой и двумя детьми.
– За Лёшеньку — двух пацанов поднимает. Молодец.
Посмотрел на меня.
– За Женю... ну, ждём, когда догонит.
Смех. Тётя Валя захлопала.
Я сидела с каменным лицом.
– Когда внуки-то, Женя? – дядя Серёжа подмигнул. – Батя же ждёт!
– Когда решим.
– Чего там решать? Рожай да рожай!
– У меня работа.
– Работа! – папа усмехнулся. – Вот Нина моя тоже работала. Бросила — и ничего. Троих родила, всех подняла.
Я посмотрела на маму. Она смотрела в тарелку.
Бросила. Институт — на третьем курсе. «Папа сказал — зачем тебе диплом, ты же замуж выходишь».
Троих родила. Всех подняла. И теперь — сидит, молчит, режет салат на мелкие кусочки.
– Мам, ты хотела доучиться?
Она подняла глаза.
– Что?
– Институт. Ты хотела доучиться?
Папа нахмурился.
– Женя, это тут при чём?
– При том. Мама бросила институт, потому что ты сказал. Теперь она — домохозяйка. Это то, чего ты хочешь для меня?
– Я хочу внуков!
– А чего хочу я — тебя не волнует?
Тишина за столом. Тридцать человек — молчали.
Тётя Валя кашлянула.
– Ну, давайте ещё выпьем! За юбиляров!
Выпили. Разговор сменился.
Но папа смотрел на меня весь вечер. Тяжело, исподлобья.
После юбилея — звонки.
Тётя Валя: «Женя, ты чего отца расстраиваешь? Он же добра хочет!»
Бабушка: «Женечка, рожай, пока молодая. Я в твои годы уже троих имела».
Двоюродная сестра: «Жень, папа твой маме моей жаловался. Говорит, ты его не уважаешь».
Не уважаю. Потому что не рожаю по команде.
Я заблокировала всех. Кроме мамы — она не звонила.
Антон заметил.
– Ты как?
– Нормально.
– Жень.
– Достали.
Он обнял меня.
– Мы сами решим. Когда будем готовы.
– А если никогда?
Он помолчал.
– Тогда никогда.
Я прижалась к нему. Первый человек за тридцать один год, который сказал «как ты хочешь», а не «как надо».
Через месяц — повышение. Генеральный вызвал в кабинет.
– Евгения Викторовна, поздравляю. С первого числа — финансовый директор.
Финансовый директор. Не начальник отдела — директор. Совет директоров, стратегия, весь бюджет компании.
Двести восемьдесят тысяч в месяц. Плюс бонусы.
Я ехала домой и не верила.
Шесть лет. Шесть лет — от стажёра до директора. Ночи над отчётами. Выходные в офисе. Курсы, конференции, переговоры.
Получилось.
Позвонила Антону — он кричал в трубку от радости.
Позвонила маме.
– Мам, у меня новость. Хорошая.
– Ты беременна?!
– Нет. Меня повысили. Финансовый директор.
Пауза.
– А. Ну... поздравляю.
– Можешь папе сказать?
– Скажу.
Вечером — сообщение от папы: «Приезжайте в воскресенье. Отметим».
Отметим. Может, он всё-таки рад.
Воскресенье. Родительский дом. Накрытый стол.
Я пришла в новом платье. Антон — с тортом.
– Ну, – папа сел во главе стола. – Рассказывай.
Я рассказала. Про повышение. Про должность. Про то, что теперь — в совете директоров.
Папа слушал. Постукивал пальцем по столу.
– И зарплата?
– Двести восемьдесят тысяч.
Он присвистнул.
– Неплохо.
Я ждала. «Молодец, дочь». «Горжусь». Хоть что-то.
– Неплохо, – повторил он. – Но лучше бы родила.
Я замерла.
– Что?
– Деньги — это хорошо. Но деньги — не главное. Главное — семья. Дети. А ты всё карьера, карьера.
– Пап, меня только что повысили до директора.
– И что? Родишь — и уйдёшь. Всё равно же уйдёшь. Все уходят.
– Я не уйду.
– Уйдёшь. Баба без детей — не баба.
Антон сжал мою руку под столом.
Я смотрела на папу. На его тяжёлый взгляд. На палец, стучащий по столу.
Тридцать один год. Тридцать один год я слышу «баба должна», «рожай», «часики тикают».
Хватит.
Я достала телефон. Открыла банковское приложение.
– Вот.
Показала экран.
– Что это?
– Моя зарплата. За этот месяц. Двести восемьдесят тысяч.
Он смотрел на цифры.
– И что?
– Это больше, чем ты зарабатывал за всю жизнь. За любой год.
Мама охнула.
– Женя!
– Подожди, мам. Я управляю отделом из двенадцати человек. Бюджет компании — четыреста миллионов. Я принимаю решения, от которых зависят сотни людей.
Папа молчал.
– А ты хочешь, чтобы я бросила это. И стала как мама.
Мама подняла глаза.
– Женя, не надо...
– Надо, мам. Ты бросила институт на третьем курсе. Потому что папа сказал — зачем тебе диплом. Ты хотела быть экономистом. Помнишь? Ты мне рассказывала.
Мама молчала.
– Ты жалеешь об этом каждый день. Я знаю. Ты мне говорила — когда папы не было дома.
Слёзы в маминых глазах. Она не вытирала их.
– Ты сорок лет — домохозяйка. Без своих денег. Без своей жизни. Без своих решений. Потому что «баба должна рожать».
Папа встал. Стул отъехал.
– Хватит!
– Нет. Не хватит. Четыре года ты говоришь мне одно и то же. Каждый ужин. Каждый праздник. «Баба должна». «Часики тикают». «Когда внуки».
– Я отец! Я хочу внуков!
– А я — дочь! И я хочу жить свою жизнь!
Он стоял. Красный. Руки сжаты в кулаки.
Я встала.
– Спасибо за ужин.
Взяла сумку. Антон поднялся следом.
– Женя! – мамин голос. – Подожди!
Я обернулась.
– Мам, я тебя люблю. Но я не буду тобой.
Вышла.
За спиной — тишина. Потом — мамин плач. Потом — папин голос — громкий, злой.
Не вернулась.
Прошло два месяца.
Папа не звонит. Ни разу.
Мама написала через неделю: «Ты его оскорбила. При всех. Он не спит ночами».
Я ответила: «Он меня оскорблял четыре года. Каждый ужин. «Баба». «Рожай». «Никому не нужна». Где были твои сообщения тогда?»
Она не ответила.
Лёша позвонил — сказал, папа на меня злится. «Ты перегнула, Жень. Он же отец».
Отец. Который тридцать один год считает меня инкубатором.
– Лёш, он тебя когда-нибудь спрашивал — когда ты родишь?
– Нет. Я же мужик.
– Вот именно.
На работе — всё хорошо. Первый квартал в новой должности — справляюсь. Генеральный доволен.
Антон поддерживает. Говорит — я молодец.
Но я вижу, как он смотрит на детей в парке. Как замирает, когда мимо проходит коляска.
Он хочет. Когда-нибудь.
Я — не знаю.
Может, хочу. Может, нет. Может, через пять лет. Может, никогда.
Это — мой выбор. Мой и Антона. Не папин.
Вчера приснился сон: я в роддоме. Держу ребёнка. Папа стоит рядом — улыбается.
Проснулась в слезах.
Не знаю — почему.
Надо было про зарплату? Надо было про маму? Или молчать — ещё четыре года?