– Мам, ну она уже старая, – Кристина скривилась, глядя на белую Ладу Весту у подъезда. – Все нормальные люди на иномарках ездят.
Я стояла рядом и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Три месяца назад я отдала ей ключи. Три месяца назад она плакала от счастья и говорила, что я лучшая мама на свете.
– Кристин, этой машине два года. Я на неё десять лет копила.
Десять лет. Сто двадцать месяцев. По десять тысяч с каждой зарплаты. Иногда больше — когда подработки были. Три подработки за эти годы я сменила. Уборка офисов по вечерам, потом репетиторство, потом шитьё на заказ. Пальцы исколоты иголками, спина не разгибается к ночи.
Миллион двести тысяч рублей. Я помнила каждую цифру. У меня тетрадка была — специальная, в клеточку. Каждый месяц записывала: отложено, остаток, цель.
– Ну мам, – дочь закатила глаза. – Это же просто машина. Ты так говоришь, будто я тебе должна теперь всю жизнь.
Я промолчала. Вадим потом сказал — зря. Надо было сразу объяснить. Но я не стала.
Через неделю Кристина позвонила.
– Мам, тут такое дело. Машине ремонт нужен. Мелкий совсем. Тысяч двадцать.
Двадцать тысяч. Две мои зарплаты за уборку. Я вздохнула.
– Что случилось?
– Да ерунда, стук какой-то. Мастер сказал, подвеска.
Я перевела деньги. Через три дня увидела Кристину в торговом центре. С новым маникюром. Со свежей укладкой. В новых кроссовках.
– Красивый маникюр, – сказала я.
– Да, в салон сходила. Акция была.
Акция. Я знала эти акции. Три тысячи минимум. Плюс укладка — ещё две. Плюс кроссовки — я видела бренд, не меньше пятнадцати.
– А машина как?
– Машина? А, нормально. Потом сделаю.
Потом. Двадцать тысяч — потом. Я молча кивнула и пошла к выходу. Руки тряслись. Я засунула их в карманы, чтобы дочь не видела.
Вечером Вадим спросил:
– Что случилось?
– Ничего.
Он не поверил. Но не стал давить. За тридцать лет брака научился.
Через две недели Кристина снова позвонила. Голос просительный, тот самый, с детства знакомый.
– Мам, выручи? Мне на бензин не хватает до зарплаты. Совсем чуть-чуть, тысяч пять.
– Нет.
Пауза. Долгая. Я слышала, как дочь дышит в трубку.
– В смысле — нет?
– В прямом. У тебя зарплата была три дня назад.
– Ну и что? Там расходы, ты не понимаешь.
– Понимаю. Маникюр, укладка, кроссовки. Понимаю.
Снова пауза. Потом — щелчок. Сбросила.
Я положила телефон на стол. Руки не тряслись. Удивительно. Я думала, будет хуже. А было просто пусто.
Прошёл месяц. Кристина не звонила. Я тоже не набирала. Вадим ходил мрачный, но молчал.
А потом я увидела объявление.
Листала ленту просто так, от нечего делать. И наткнулась. «Лада Веста, 2024 год, пробег 8000 км, один владелец, срочно».
Фотография. Белая машина. Мой номер на рамке. Мой освежитель на зеркале — ёлочка, я сама покупала.
Миллион сто тысяч рублей.
Сердце остановилось. Потом забилось снова — быстро, больно.
Я позвонила Кристине. Гудки. Долгие. Потом — голос, сонный:
– Алё?
– Ты продаёшь машину?
Тишина. Секунда. Две. Три.
– А, ты видела. Ну да.
– Как — ну да?
– Мам, это мой подарок. Что хочу, то и делаю.
Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.
– Я десять лет на неё копила.
– И что? Ты же подарила. Это теперь моё.
– Куда деньги?
Молчание. Потом — вздох. Раздражённый.
– Мам, ну какая разница? Мне надо. Не твоё дело.
Щелчок. Сброс.
Я сидела с телефоном в руках. Смотрела на экран. Объявление никуда не делось. Белая машина на фотографии. Ёлочка на зеркале.
Вадим вошёл в комнату.
– Галь, ты чего?
Я показала ему экран. Он смотрел долго. Потом сел рядом. Тяжело.
– Вот же...
Он не договорил. Я была благодарна. Слова были не нужны.
Через две недели Кристина выложила фотографии в соцсети. Бали. Пальмы. Океан. Бассейн на крыше виллы. Коктейль в руке.
«Лучший отпуск в моей жизни» — подпись.
Я считала. Билеты — восемьдесят тысяч на человека, минимум. Она ездила с подругой. Вилла — я посмотрела похожие — двести тысяч за две недели. Питание, экскурсии, развлечения. Ещё тысяч сто-сто пятьдесят.
Полмиллиона. Минимум. На две недели отпуска.
Миллион сто от машины. Минус полмиллиона на Бали. Осталось шестьсот. Куда — я не знала. И знать не хотела.
Десять лет. По десять тысяч в месяц. Три подработки. Исколотые пальцы. Спина, которая не разгибается.
Две недели на Бали.
Я закрыла телефон. Положила на стол. Вышла на балкон. Стояла долго. Смотрела на двор, на детскую площадку, на лавочку, где бабушки обсуждают новости.
Вадим вышел следом. Встал рядом. Молчал.
– Я не буду ей больше помогать, – сказала я.
– Галь...
– Не буду. Всё.
Он не спорил. Только вздохнул.
Через месяц Кристина позвонила. Голос другой — не просительный, а деловой.
– Мам, надо поговорить. Давай встретимся.
Я согласилась. Мы сели в кафе рядом с домом. Дочь загорелая, отдохнувшая. Ногти снова свежие — бежевые, с камушками.
– Я квартиру хочу покупать, – сказала она сразу. – С Лёшей. Ипотеку нашли хорошую. Но нужен первоначальный взнос.
Я молчала. Ждала.
– Пятьсот тысяч, – Кристина смотрела мне в глаза. – Вы же поможете, да? Вы с папой.
Пятьсот тысяч. Почти половина того, что я копила десять лет.
– Нет.
Брови дочери поползли вверх. Она явно ждала другого ответа.
– В смысле — нет?
– В прямом.
– Мам, это же квартира. Жильё. Ты серьёзно?
Я достала из сумки тетрадку. Ту самую, в клеточку. Открыла. Показала ей страницы.
– Вот смотри. Январь две тысячи шестнадцатого — десять тысяч. Февраль — двенадцать, была подработка. Март — восемь, ты болела, лекарства покупали. Апрель — десять.
Кристина смотрела на тетрадку. Потом на меня. Потом снова на тетрадку.
– Сто двадцать месяцев, – продолжала я. – Десять лет. Миллион двести тысяч. Машина, которую ты продала за месяц владения.
– Мам...
– Ты сказала — это твой подарок. Что хочешь, то и делаешь. Вот и делай.
Пауза. Кристина моргнула. Раз, другой.
– То есть ты из-за машины мне в квартире отказываешь?
– Я тебе ни в чём не отказываю. Ты сама всё решила. Миллион сто у тебя был. Шестьсот из них — неизвестно где. На первоначальный взнос хватило бы с головой.
– Я же не знала!
– Ты знала. Ты сказала — твоё дело.
Кристина встала. Стул скрипнул по полу. Лицо красное, глаза мокрые.
– Ты это специально. Ты мне назло.
– Нет. Я просто устала.
Дочь развернулась. Пошла к выходу. У двери остановилась.
– Я думала, ты меня любишь.
Я смотрела ей в спину. Хотела сказать — люблю. Хотела встать, догнать, обнять. Но не встала. Не догнала. Не обняла.
– Люблю, – сказала я тихо. – Но помогать больше не буду.
Дверь хлопнула. Кристина ушла. Официантка посмотрела на меня с сочувствием. Я допила остывший чай и вышла.
Прошло два месяца. Кристина не звонит. Вадим сказал — общается с ней через сообщения. Редко. Сухо.
Узнала от знакомых: снимает комнату с Лёшей где-то на окраине. Говорит всем, что мать — жадная. Что отказала в помощи из-за какой-то машины.
Машины. Какой-то.
Я иногда достаю тетрадку. Листаю страницы. Вот январь шестнадцатого. Вот декабрь двадцать пятого — последняя запись. Вот итоговая сумма, обведённая красным фломастером.
Десять лет моей жизни. Две недели на Бали.
Вадим говорит — позвони. Помирись. Она же дочь.
Я молчу. Не знаю, что сказать. Не знаю, что чувствовать.
Перегнула я? Или дочь сама выбрала — сама пусть и расхлёбывает?