– Мама, я нашла квартиру.
Она сидела в своей комнате – восемь квадратных метров в коммуналке, где мы жили втроём с братом. Обои в цветочек, отклеившиеся у потолка. Окно во двор-колодец. Батарея, которая грела только в марте.
– Какую квартиру?
– Однушку. На Гражданке. Тридцать один метр, пятый этаж, но лифт работает. Светлая. Тихий двор.
Мне было тридцать четыре. Я копила одиннадцать лет. С первой зарплаты, когда устроилась медсестрой в поликлинику. Потом перешла в частную клинику, подрабатывала на уколах на дому, бралась за любые смены.
Два миллиона восемьсот тысяч. Одиннадцать лет.
– Это мне? – мама подняла глаза. В них было что-то странное. Не радость. Удивление, да. Но и что-то ещё.
– Тебе. Ты заслужила.
Она заплакала. Обняла меня. Я думала – от счастья.
Олег стоял в дверях. Брат. Младше меня на три года. Смотрел молча. Потом ушёл курить на балкон.
Он не работал. Точнее, работал – иногда. Грузчиком. Охранником. Курьером. Между работами – месяцы. Мама говорила: «У Олежки сложный период». Сложный период длился двенадцать лет.
– Спасибо, Наташа, – сказала мама и вытерла слёзы. – Я не забуду.
Она не забыла. Только запомнила по-своему.
Переезд занял неделю. Я взяла отпуск за свой счёт. Упаковывала мамины вещи, договаривалась с грузчиками, подключала интернет и телефон.
Олег не помогал. Сказал – спина болит.
– Ты бы хоть коробку отнёс, – не выдержала я на третий день.
– Ната, отстань. Тебе надо – ты и таскай.
Мама услышала.
– Наташа, не трогай брата. Ему тяжело.
– А мне легко?
– Ты сильная. Ты справишься.
Я справилась. Как всегда.
Квартиру оформили на маму. Она попросила.
– Наташенька, мне спокойнее будет. Я же старая. Вдруг что случится – а квартира на тебе, налоги, проблемы.
Я согласилась. Мне было тридцать четыре года, и я верила маме. Она родила меня в девятнадцать, растила одна – отец ушёл, когда мне было три. Потом был отчим, Олегов отец. Он тоже ушёл. Мама работала на двух работах, чтобы нас поднять.
Я верила, что она знает, как лучше.
Это было семь лет назад.
Первый звонок случился через два года.
– Наташа, у мамы давление было сто восемьдесят.
Голос Олега. Я не сразу узнала – он звонил редко.
– Ты скорую вызвал?
– Не надо скорую. Приедь, посмотри.
Я приехала. После суточного дежурства, с красными глазами. Мама лежала на диване, бледная.
– Давление? – я достала тонометр.
– Уже нормально. Олежка утром переволновался.
Сто тридцать на восемьдесят. Нормально.
Олег сидел на кухне, ел борщ.
– Ты ела сегодня? – спросила я маму.
– Не успела. Олежке готовила.
Я приготовила ей омлет. Прибрала в комнате. Сходила в аптеку за таблетками.
Олег так и сидел на кухне. Потом ушёл «по делам».
Это стало нормой.
Каждую неделю – звонок. Мама плохо себя чувствует, приедь. Маме нужны лекарства, купи. Маме скучно, навести.
Я приезжала. Покупала. Навещала.
Олег жил у мамы – «временно». Временно растянулось на семь лет.
– Почему он не работает? – спросила я однажды.
– Работает. Он ищет себя.
– Мама, ему тридцать восемь.
– Он чувствительный. Ему нужна поддержка.
Поддержка выглядела так: мамина пенсия плюс моя помощь. Пятнадцать тысяч в месяц на продукты – это была моя часть. Плюс лекарства. Плюс коммуналка раз в квартал, когда у мамы «не хватало».
Олег курил на балконе, играл в компьютер и искал себя.
Второй звонок случился год назад.
– Наташа, мама в больнице.
Инсульт. Лёгкий, но инсульт.
Я примчалась. Олег стоял у входа в приёмный покой, курил.
– Ты к ней заходил?
– Не пускают.
– А ты пробовал?
Он пожал плечами.
Я договорилась с врачами. Я нашла хорошего невролога через знакомых. Я оплатила палату – сорок тысяч за две недели. Я приходила каждый день после работы.
Олег пришёл дважды. Первый раз – в день поступления. Второй – когда выписывали.
– Спасибо, Наташенька, – мама держала меня за руку. – Что бы я без тебя.
– Отдыхай, мам. Всё хорошо.
Она смотрела на меня. Потом сказала:
– Позови Олежку. Мне нужно ему что-то сказать.
Я вышла. Они разговаривали минут двадцать. Потом Олег вышел – лицо странное.
– Что она сказала?
– Ничего особенного.
Он врал. Я видела. Но не стала давить.
Это было год назад.
Мама умерла в апреле.
Тихо, во сне. Сердце остановилось.
Олег позвонил в шесть утра.
– Наташа, мама не дышит.
Я приехала за сорок минут. Скорая уже была. Констатировали смерть.
Мама лежала на кровати, спокойная. Как будто спит.
Я плакала. Олег – нет. Стоял у окна, курил.
– Надо организовать похороны, – сказала я.
– Да, надо.
Он не шевельнулся.
Я организовала. Место на кладбище – сто двадцать тысяч. Гроб, венки, катафалк – ещё восемьдесят. Поминки – пятьдесят.
Олег дал тридцать тысяч. Сказал – больше нет.
Двести двадцать минус тридцать. Сто девяносто тысяч – моих.
На поминках были соседи, пара маминых подруг, мы с Олегом. Тихо, скромно.
Потом все разошлись.
Завещание нашлось через неделю.
Нотариус позвонил сам.
– Наталья Сергеевна? Вы дочь Веры Ивановны Морозовой?
– Да.
– Вам нужно подъехать. Ваша мама оставила завещание.
Я не удивилась. Мама была аккуратной, любила порядок. Наверное, разделила всё поровну – квартиру пополам, вещи какие-то.
В кабинете нотариуса уже сидел Олег.
Он не смотрел на меня.
Нотариус открыл папку.
– Завещание составлено двенадцатого мая две тысячи двадцать четвёртого года...
Год назад. После инсульта. После того разговора.
– ...Квартиру по адресу... завещаю моему сыну, Олегу Викторовичу Морозову.
Я не сразу поняла.
– Что?
– Квартиру, – нотариус посмотрел на меня поверх очков. – Вашей маме принадлежала однокомнатная квартира. Она завещала её вашему брату.
Я повернулась к Олегу.
– Ты знал?
Он молчал.
– Ты знал?!
– Мама сама решила.
– Я купила эту квартиру! На свои деньги! Одиннадцать лет копила!
Нотариус кашлянул.
– Простите, но квартира была оформлена на вашу маму. Юридически – это её собственность. Она имела право распоряжаться.
– Я дала ей два миллиона восемьсот тысяч!
– Есть документы? Договор дарения? Расписка?
Документов не было. Я просто перевела деньги. Просто оформила на маму. Просто верила.
– Наташ, – Олег наконец посмотрел на меня. – Мама хотела, чтобы у меня было жильё. Ты же понимаешь. У тебя всё есть – работа, квартира съёмная, ты справляешься. А мне сложнее.
– Тебе сложнее?!
– Я её сын. Она обо мне заботилась.
Я встала.
– Ты сидел на её шее семь лет. Ты не работал. Ты не помогал. Ты даже на похороны скинулся тридцать тысяч – и то после того, как я попросила трижды.
– Я был рядом с ней!
– Ты играл в компьютер, пока она готовила тебе борщ!
Нотариус снял очки.
– Может, вам стоит обсудить это в другом месте?
Я вышла.
На улице шёл дождь. Апрельский, холодный.
Два миллиона восемьсот тысяч. Одиннадцать лет.
Сто девяносто тысяч на похороны.
Семь лет помощи – лекарства, продукты, врачи.
И квартира – брату. Который «чувствительный» и которому «сложнее».
Олег вышел следом.
– Наташ, подожди.
– Что тебе?
– Я могу тебе денег дать. Потом. Когда продам квартиру.
Я остановилась.
– Сколько?
– Ну... триста тысяч. Или пятьсот. Когда будут.
Пятьсот тысяч. Из двух миллионов восемьсот.
– Олег, – сказала я, – ты хоть понимаешь, что произошло?
– Мама так решила. Я не виноват.
– Ты ей год мозги полоскал! После инсульта! Когда она плохо соображала!
– Она нормально соображала.
– Она завещание написала через неделю после инсульта!
Он молчал.
– Ты ей что сказал тогда? В больнице?
– Ничего.
– Врёшь.
Он отвёл глаза.
– Я сказал, что мне негде жить. Что если она умрёт, ты меня выгонишь. Что я окажусь на улице.
– И она тебе поверила.
– Она меня любила.
Я смотрела на него. На брата, которого знала всю жизнь. Которому я в детстве отдавала половину конфет, потому что он младший. Которому собирала портфель в школу. Которого защищала от хулиганов во дворе.
Он стоял передо мной – сорокалетний мужчина с сигаретой, в мятой куртке. И не понимал.
Или понимал – но ему было всё равно.
– Олег, – сказала я, – я потратила одиннадцать лет жизни на эту квартиру. Я отказывала себе во всём. Не ездила в отпуск. Не покупала нормальную одежду. Жила в съёмных комнатах. Чтобы у мамы было своё жильё.
– Ну и?
– И ты это забрал.
– Мама это отдала.
– После того как ты её уговорил.
Он бросил окурок в лужу.
– Наташ, ты всегда была сильной. Ты справишься. А мне нужна эта квартира. Я там живу семь лет. Это мой дом.
– Это мои деньги.
– Деньги были мамины. Ты их ей подарила.
Я молчала. Дождь стекал по лицу. Или слёзы – я уже не различала.
Он развернулся и пошёл к остановке.
Я осталась стоять.
Прошло два месяца.
Олег мне не звонит. Я – ему тоже.
Квартиру он не продал. Живёт там. Работает – охранником в магазине. Три смены в неделю. Остальное время – компьютер.
Мамины подруги иногда пишут. Спрашивают, как я. Я отвечаю – нормально.
На самом деле – не нормально.
Я до сих пор плачу по ночам. Не из-за денег даже. Из-за мамы. Из-за того, что она выбрала его. После всего, что я сделала.
Может, она правда думала, что ему нужнее. Может, Олег её убедил. Может, после инсульта она плохо понимала, что делает.
Или – и это больнее всего – может, она всегда любила его больше. А я была просто удобной. Той, которая справится. Той, на которую можно положиться. Той, которая не обидится.
Я обиделась.
Подруга говорит – подай в суд. Докажи, что деньги твои. Свидетели есть, переводы есть.
Я думала об этом. Долго думала.
Но это значит – судиться с братом. За мамину квартиру. После маминой смерти.
Она бы этого не хотела.
Хотя – какая разница, чего она хотела? Она хотела оставить всё Олегу. И оставила.
Может, мне стоило быть эгоисткой. Как он. Может, тогда меня бы тоже любили.
Или хотя бы не использовали.
Скажите – я должна была оформить квартиру на себя? Или взять расписку? Или вообще не покупать ничего маме, раз у неё есть любимый сын?
Я правда не знаю.
Я просто хотела, чтобы у мамы было своё жильё. Чтобы ей было хорошо.
Ей было хорошо. Семь лет. В квартире, которую я купила. С сыном, которого она любила больше.
А теперь её нет. Квартира – у него. А я – снова в съёмной комнате. С воспоминаниями и вопросами, на которые нет ответов.
Перегнула я тогда, когда накричала на него у нотариуса? Или одиннадцать лет – достаточный срок, чтобы рассчитывать хоть на что-то?