Он сел за свой стол — и я перестала дышать.
Не специально. Просто — рефлекс. Восемь месяцев рефлекс.
Геннадий Викторович, сорок пять лет, специалист по закупкам. Крупный мужчина, рубашка в полоску, кресло скрипит под его весом. Сидит в полутора метрах от меня.
И пахнет.
Не знаю, как это описать. Кисло-сладкое, тяжёлое, душное. Пот, который копился несколько дней. Въелся в ткань, в кожу, в воздух.
Восемь месяцев назад его пересадили к нам в кабинет. Шесть человек — я, Оля, Маринка, Света, Игорь и теперь Геннадий. Маленькая комната, два окна, кондиционер, который работает через раз.
В первый день я подумала — может, он с тренировки. Или жарко было в метро. Бывает.
На второй день — то же самое.
На третий — я поняла, что это система.
Открыла окно. Геннадий покосился на меня.
– Дует же.
– Душно немного.
Закрыл окно через десять минут. «Простужусь».
Я купила освежитель воздуха. Поставила на стол. Пшикала каждый час.
Геннадий посмотрел на баллончик. Потом — на меня.
– Это ты от меня, что ли?
Я растерялась. Не ожидала прямого вопроса.
– Нет, просто... воздух спёртый.
– А-а, – он кивнул. – А то я думал — может, мой парфюм не нравится.
Парфюм.
– Это французский, между прочим. Жена подарила. Дорогой.
Я молчала. Смотрела на него. Он — серьёзно. Без тени иронии.
Он правда думает, что это — парфюм.
Оля потом шепнула мне в курилке:
– Он не чувствует. Такое бывает. Человек привыкает к своему запаху.
– И что делать?
– Не знаю. Терпеть?
Терпеть. Восемь месяцев.
Через два месяца я пошла к Инне Павловне. Наша начальница — женщина мягкая, конфликтов избегает. Но я надеялась.
– Инна Павловна, можно меня пересадить?
– Куда?
– Куда угодно. В другой кабинет. К окну. Хоть в коридор.
Она посмотрела на меня поверх очков.
– Лена, у нас нет свободных мест. Ты же знаешь.
– Можно поменяться с кем-то?
– С кем? Игорь у серверной, там шумно. Света у двери — вечно сквозняк. Маринка...
– Я согласна на сквозняк.
Инна Павловна вздохнула.
– Лена, я понимаю, о чём ты. Но это... деликатный вопрос. Я не могу человека оскорбить.
– А меня — можно?
Она развела руками.
– Потерпи. Может, он сам... ну, разберётся.
Не разобрался.
Второй раз я попросила через месяц. Третий — ещё через два.
Три раза. Три отказа. «Некуда». «Потерпи». «Деликатный вопрос».
Я принесла вентилятор. Поставила на стол, направила от Геннадия — чтобы воздух шёл мимо меня.
Он обиделся.
– Лена, ты чего это? Сдувает же бумаги.
– Жарко.
– Кондиционер включи.
– Он сломан.
– Ну и что теперь — мне тут мёрзнуть?
Я выключила вентилятор.
Оля смотрела на меня с сочувствием. Маринка — тоже. Света отводила глаза.
Все знали. Все молчали.
В один из дней Геннадий встал, потянулся — и я почувствовала волну запаха. Накрыло, как одеялом. Тяжёлым, влажным.
Я схватилась за край стола. В глазах потемнело.
– Лена, ты чего? — Олин голос откуда-то издалека.
– Нормально. Сейчас.
Вышла в коридор. Стояла у окна, дышала.
Пятый раз за день.
Лето. Июль. Кондиционер сломался окончательно.
Тридцать два градуса на улице. В кабинете — все тридцать пять. Окна открыты, но толку ноль — воздух неподвижный, влажный.
Геннадий снял пиджак. Под мышками — тёмные круги. Рубашка прилипла к спине.
Запах стал невыносимым.
Я сидела за столом. Работала. Пыталась работать. Буквы плыли перед глазами. К горлу подступала тошнота.
Встала. Вышла.
В коридоре отдышалась. Вернулась.
Через час — снова. И ещё через час.
К концу дня я выходила пять раз.
На следующий день — шесть.
Инна Павловна вызвала меня к себе.
– Лена, ты много отлучаешься.
– Я...
– Я понимаю, жара. Но работа страдает. Отчёт за вторник — не готов. Акты за среду — не подписаны.
– Инна Павловна, я просто...
– Просто — что? Тебе плохо? Сходи к врачу, возьми больничный.
Я смотрела на неё. На женщину, которой я три раза объясняла проблему. Которая три раза отмахнулась.
И вот теперь — выговор. Мне. За то, что я пытаюсь выжить в кабинете, где нечем дышать.
– Лена, я серьёзно. Ещё раз такое — и будем разговаривать официально.
Официально. Докладная. Возможно — депремирование.
За восемь месяцев мучений — депремирование.
Я вышла из кабинета. Руки дрожали.
В пятницу — совещание отдела. Еженедельное. Все шестеро плюс Инна Павловна.
Сидели в нашем же кабинете — маленьком, душном. Геннадий — напротив меня. Окна закрыты — он попросил, «дует».
Инна Павловна говорила про планы, показатели, сроки.
Я не слушала. Старалась дышать ртом. Неглубоко. Редко.
– ...и отдельно хочу отметить, что некоторые сотрудники злоупотребляют перерывами. Лена, это касается тебя.
Все повернулись ко мне.
Геннадий — тоже. С выражением «а что случилось?».
– Ты часто отлучаешься. Это влияет на работу. Надеюсь, ты понимаешь, что так продолжаться не может.
Она смотрела на меня. Ждала ответа.
Я молчала. Секунду. Две.
В голове — восемь месяцев. Три просьбы. Пять выходов в день. Тошнота. Головные боли. И теперь — выговор при всех.
– Инна Павловна, – голос мой звучал ровно, – я отлучаюсь, потому что мне нечем дышать.
Тишина.
– Что?
– Восемь месяцев я сижу рядом с человеком, от которого невозможно находиться в одном помещении.
Геннадий открыл рот.
– Три раза я просила вас пересадить меня. Вы отказали. Каждый раз.
Инна Павловна побледнела.
– Лена, это не тема для...
– Это именно тема. Вы делаете мне выговор за отлучки — при всех. Значит, и причину я скажу при всех.
Я повернулась к Геннадию. Он смотрел на меня — растерянно, испуганно.
– Геннадий, это не парфюм. Это пот.
Он покраснел. Открыл рот — закрыл.
– Весь отдел это знает. Все молчат из вежливости. Я — молчала восемь месяцев. Но больше не могу.
Тишина. Оля смотрела в стол. Маринка — в окно. Света прикрыла рот рукой.
Геннадий встал. Рывком. Стул отъехал назад.
– Ты... ты как смеешь...
– Я смею, потому что восемь месяцев не могла нормально работать. И теперь мне за это — выговор.
Он стоял, багровый, кулаки сжаты.
– Я... я не обязан это слушать!
Вышел. Дверь хлопнула.
Тишина.
Инна Павловна смотрела на меня. Лицо — каменное.
– Лена, это было... неуместно.
– Неуместно — делать выговор человеку за то, что он пытается дышать.
Я встала. Взяла сумку.
– Я пойду подышу. Надеюсь, это не повод для докладной.
Вышла.
В коридоре стояла у окна. Воздух — свежий, летний, без запаха.
Руки дрожали. Сердце колотилось.
Восемь месяцев. И вот так — при всех.
Правильно? Неправильно?
Не знаю.
Прошло две недели.
Геннадий со мной не разговаривает. Проходит мимо, как мимо пустого места. Если нужно передать документы — кладёт на край стола, не глядя.
Но — рубашки у него теперь другие. Свежие, каждый день. И дезодорант появился — я чувствую, лёгкий, нейтральный.
Запах не исчез полностью. Но стало терпимо.
Меня пересадили. К окну, подальше. Света поменялась — сама предложила. «Мне сквозняк не мешает».
Инна Павловна здоровается сквозь зубы. На совещаниях смотрит мимо меня. Премию за квартал не дала — «показатели средние».
Показатели средние, потому что восемь месяцев я работала в условиях, которые она создала.
Оля сказала: «Ты сделала то, на что никто из нас не решился. Спасибо».
Маринка передала, что в бухгалтерии меня обсуждают. Половина — «молодец, хоть кто-то сказал». Вторая половина — «публично человека унизила, жестоко».
Может, и жестоко. Может, надо было наедине. Мягко. Деликатно.
Но я пыталась — мягко. Три раза. Восемь месяцев.
Мягко — не работало.
А я до сих пор думаю. Надо было молча терпеть до конца? Уволиться без скандала? Пожаловаться в HR вместо публичного заявления?
Или правильно, что сказала правду — пусть и при всех?