Пятнадцать лет. Пятнадцать лет я просыпалась рядом с этим человеком. Готовила ему завтраки. Стирала его рубашки. Терпела его храп. Родила ему двоих детей.
А он ушёл к двадцатипятилетней.
Мне сорок два. Ей двадцать пять. Когда я выходила замуж, ей было десять лет. Десять! Она в куклы играла, пока я рожала ему первенца.
Узнала я случайно. Даже не случайно — глупо. Он оставил телефон на кухне, пошёл в душ. Экран загорелся. Сообщение. «Котик, я соскучилась, когда приедешь?»
Котик. Меня он так никогда не называл. Вер, Верка, эй — так называл. А тут котик.
Я не стала читать переписку. Зачем? И так всё понятно.
Он вышел из душа, увидел меня с телефоном в руках. Побледнел. Потом покраснел. Потом сказал:
Вера, я хотел поговорить.
Поговорить. Пятнадцать лет молчал, а тут захотел поговорить.
Кто она?
Помялся. Потёр шею. Посмотрел в потолок.
С работы. Новенькая. Маркетолог.
Маркетолог. Новенькая. Двадцать пять лет. Наверное, в коротких юбках ходит. Наверное, смеётся над его шутками. Наверное, смотрит на него снизу вверх и говорит «ты такой умный».
Давно?
Восемь месяцев.
Восемь месяцев. Восемь месяцев он врал мне. Говорил, что задерживается на работе. Говорил, что едет на рыбалку с друзьями. Говорил, что командировка в Казань.
А сам — к ней.
Дети знают?
Нет.
Слава богу.
Детям тринадцать и десять. Ксюша и Максим. Они обожают отца. Папа — герой, папа — лучший, папа научил кататься на велосипеде, папа возит на футбол.
А папа, оказывается, восемь месяцев изменяет маме с девочкой, которая годится ему в дочери.
Ты уходишь?
Он опять помялся.
Я... Мне надо подумать.
Подумать ему надо. Пятнадцать лет брака, двое детей, ипотека, совместная жизнь — и ему надо подумать.
Пока думаешь — живи в гостиной, сказала я. В спальню не заходи.
Он кивнул. Будто ждал этого. Будто облегчение на лице мелькнуло.
Три недели он «думал». Три недели спал на диване. Три недели я делала вид, что всё нормально, чтобы дети не заметили.
Дети замечали. Конечно, замечали.
Мам, почему папа на диване спит?
У него спина болит.
Мам, почему вы не разговариваете?
Разговариваем, просто устали оба.
Врала. Каждый день врала собственным детям.
А он в это время переписывался с ней. Я видела, как он улыбается в телефон. Видела, как прячет экран, когда я подхожу. Видела, как выходит на балкон «покурить» — и стоит там полчаса, разговаривает шёпотом.
Через три недели он сказал:
Вера, я ухожу.
Я резала помидоры. Нож замер в руке.
К ней?
Да.
И что мне говорить детям?
Он пожал плечами. Пожал плечами! Будто это мелочь какая-то.
Скажи, что мы решили пожить отдельно.
Пожить отдельно. Красиво звучит. Будто это временно. Будто он вернётся.
Собрал вещи за два часа. Два чемодана и спортивная сумка. Пятнадцать лет — и два чемодана.
Дети были в школе. Он специально так подгадал. Чтобы не объяснять, не смотреть в глаза, не слышать «папа, не уходи».
Позвонил вечером. Детям. Поговорил пять минут с каждым. Ксюша плакала. Максим молчал, только сопел в трубку.
Я не плакала. Не при них. Плакала ночью, в подушку, чтобы никто не слышал.
Месяц прошёл. Он забирал детей на выходные. Привозил обратно вечером воскресенья. Ксюша рассказывала, что у папы новая квартира, красивая, с большими окнами. Что там есть кошка. Что там есть «тётя Алина».
Тётя Алина. Двадцатипятилетняя «тётя».
Она нам блинчики делала, сказал Максим. Вкусные.
Я сжала зубы.
Хорошо.
Что я могла сказать? Что «тётя Алина» — разлучница? Что она разрушила нашу семью? Дети не виноваты. Дети не должны быть оружием.
Но однажды Ксюша вернулась с выходных и сказала:
Мам, а тётя Алина говорит, что папе с тобой было скучно.
Я замерла.
Что?
Она говорит, что ты старая и скучная. Что папа заслуживает лучшего.
Тринадцатилетняя дочь смотрела на меня и ждала ответа.
Я медленно выдохнула.
Это она при тебе сказала?
Не при мне. Но я слышала. Они на кухне разговаривали.
Я набрала его номер. Руки тряслись.
Андрей, нам надо поговорить.
О чём?
О том, что твоя новая подруга говорит детям обо мне.
Он замялся.
Вер, она ничего такого не говорила.
Ксюша слышала. Что я старая и скучная.
Молчание.
Она не специально. Она просто...
Просто что? Просто решила объяснить детям, почему папа ушёл из семьи? Просто решила настроить их против меня?
Вера, не драматизируй.
Не драматизируй. Я пятнадцать лет на него потратила, а он говорит — не драматизируй.
Андрей. Если ещё раз услышу, что она обсуждает меня при детях — в суд подам. Запрещу встречи.
Ты не можешь.
Могу. Я узнавала.
Он бросил трубку.
Три дня молчал. Потом пришло сообщение: «Она извиняется. Больше не повторится».
Не извинилась лично. Не позвонила. Передала через него.
Мне хватило.
Через месяц я случайно столкнулась с ними в торговом центре. Он, она, и мои дети. Как счастливая семейка. Она держала Ксюшу за руку.
Мою дочь. За руку.
Вера, привет, сказал он виновато.
Привет.
Я смотрела на неё. Двадцать пять лет. Высокая, худая, длинные волосы, каблуки. Красивая. Молодая.
Я рядом с ней — старая и уставшая. В джинсах и кроссовках. Без макияжа, потому что некогда.
Это Алина, сказал он.
Она улыбнулась. Протянула руку.
Очень приятно. Много о вас слышала.
Я посмотрела на её руку. На свою руку. Не пожала.
Дети, идём, сказала я. Нам пора.
Ксюша растерянно посмотрела на отца.
Но папа обещал мороженое...
В другой раз.
Я взяла обоих за руки и ушла. Не оглядываясь.
Вечером он позвонил.
Вера, это было некрасиво.
Некрасиво? Некрасиво — это когда муж уходит к девочке, которая годится ему в дочери. Некрасиво — это когда он приводит её знакомиться с детьми без предупреждения. Некрасиво — это когда она рассказывает моим детям, что я старая и скучная.
А я просто не пожала руку.
Прошло полгода. Он до сих пор с ней. Выкладывает фотографии в социальных сетях. Счастливые, улыбающиеся. Она — в бикини на пляже. Он — с коктейлем. А я сижу дома с детьми, потому что отпуск в одиночку — это слишком дорого.
Ипотеку плачу я. Он присылает алименты — минимальные, по суду. Двадцать пять процентов от официальной зарплаты. А официальная у него маленькая, основное — в конверте.
Дети скучают по нему. Особенно Максим. Каждый день спрашивает, когда папа вернётся.
Не вернётся, говорю я. Папа теперь живёт отдельно.
А почему?
Потому что так бывает.
Не могу же я сказать: потому что папа нашёл себе молодую дурочку с длинными ногами.
Недавно Ксюша сказала:
Мам, а она беременна.
Я пила чай. Чуть не подавилась.
Кто?
Алина. Папа рассказал. Будет малыш.
Малыш. У него будет ещё один ребёнок. С ней. А двое уже существующих — по выходным и в праздники.
Ты как, мам?
Нормально.
Врала. Не нормально. Совсем не нормально.
Ночью плакала. Опять в подушку. Потому что плакать при детях нельзя. Потому что я — сильная. Потому что кто-то должен быть сильным в этой семье.
А иногда думаю: может, он прав? Может, я правда стала скучной? Может, надо было следить за собой, ходить в салоны, худеть, краситься?
Может, сама виновата?
А потом думаю: нет. Не виновата. Пятнадцать лет я была рядом. Растила детей. Работала. Содержала дом. Поддерживала его, когда его сокращали. Терпела его мать. Прощала его ошибки.
А он ушёл, потому что нашёл моложе и свежее.
Не я виновата. Он.
Но мне от этого не легче.
Прошёл год. Год, как он ушёл. У него родился сын. Выкладывает фотографии — счастливый отец с младенцем на руках.
А мои дети смотрят на эти фотографии и молчат.
Ксюша однажды сказала:
Мам, а папа нас теперь меньше любит?
Почему ты так думаешь?
Потому что у него новый ребёнок. И он с ним живёт. А с нами — нет.
Я обняла её и долго не отпускала.
Папа вас любит. Просто... просто так получилось.
Опять врала.
Подруги говорят — найди себе кого-нибудь. Ты ещё молодая, красивая, всё впереди.
Сорок три года. Двое детей. Ипотека. Работа с восьми до шести. Где мне искать? В интернете? На сайтах знакомств?
Один раз попробовала. Зарегистрировалась. Выложила фотографию. Написали трое: один женатый, второй искал секс на одну ночь, третий оказался мошенником.
Удалила анкету.
Может, я так и останусь одна. Буду растить детей, платить ипотеку, ходить на работу. Буду стареть в одиночестве, пока он строит новую семью с молодой женой.
А может, и нет. Может, всё ещё изменится.
Но одно я знаю точно: я не жалею, что не пожала ей руку тогда. В торговом центре. Перед детьми.
Потому что есть вещи, которые прощать нельзя.
Хотя иногда думаю: может, зря? Может, надо было улыбнуться, пожать руку, показать, что я выше этого?
Или правильно сделала?