Лида пришла домой и рухнула на кровать. Надо было что-нибудь поесть, но есть совершенно не хотелось. Она не могла даже вспомнить, когда что-то существенное попадало к ней в желудок. На поминках она немного поклевала кутью, да половинку блинчика. А вчера? Кажется, вчера она только чай пила, и позавчера. Организм уже не требовал еды, он словно замер вместе с ней в этом бесконечном траурном мареве.
Она лежала на кровати и смотрела в потолок. В доме было тихо, только часы мерно тикали в зале. Раньше этот звук успокаивал, напоминал, что жизнь течет своим чередом. Теперь каждый тик отдавался в висках тупой болью.
Она перевернулась на бок и увидела на тумбочке Олеговы очки. Старые, в простой металлической оправе, с чуть поцарапанными стеклами. Он любил читать в них по вечерам, а она ворчала, что свет горит и спать мешает. Дура. Какая же она была ду-ра. Свет горит... Сейчас бы он горел, сейчас бы она все отдала, чтобы он сидел в своем кресле, шуршал газетой и покряхтывал, надевая очки на нос.
Лида протянула руку, взяла очки, осторожно погладила дужку. Потом надела их. В глазах сразу поплыло, все расплылось, закружилось. Она сняла и заплакала. Опять. В который раз за день.
В кармане зазвонил телефон. Лида посмотрела на экран — Ира, дочь. Ответила не сразу, голос бы выдал слезы. Откашлялась, вытерла щеки.
— Да, Ирочка?
— Мам, ты как? — голос у дочки был какой-то странный, не обычный. — Я тут подумала... Ты прости, что я вчера с этой раскладушкой ляпнула. Глупо вышло.
— Ничего, доченька. Все нормально.
— Не нормально, мама. Я Саше сказала, что мы не правы. Что ты мать, и если что, мы должны тебя принять. Он поворчал, конечно, но согласился. В общем, если что — приезжай. Место найдем. У Саши бабушка есть старенькая, живет одна. У неё двушка. Так ты можешь жить в одной комнате, а она в другой. И тебе есть, где жить, и ей не скучно.
У Лиды защипало в носу.
— Спасибо, Ирусь. Я очень ценю. Правда. Но пока не знаю. Посмотрим.
— Мама, ты это... Ты держись. Я люблю тебя, и мальчишки тебя любят.
— И я тебя, доченька.
Положила трубку и тяжело вздохнула.
Она все-таки заставила себя встать и пойти на кухню. Открыла холодильник — пусто. Масло, кефир, пара яиц да засохший сыр. Надо идти в магазин, но сил не было даже надеть пальто.
Лида сварила яйцо, сделала бутерброд с сыром и маслом, налила чай. Села за стол, уставилась в окно. За стеклом кружились первые снежинки. Крупные, медленные. Первый снег в этом году. И первый снег без Олега.
Она жевала бутерброд и смотрела, как снег ложится на ветки яблони, на крышу сарая, на дорожку, которую он залил бетоном. Все заметает, прячет, укутывает в белое. И ее горе тоже заметет когда-нибудь. Наверное.
Доев, Лида помыла посуду и вернулась в комнату. Включила телевизор, просто для шума. Мелькали какие-то лица, что-то говорили, спорили. Она не вникала. Сидела в кресле Олега, куталась в его плед и смотрела на фотографии на стене.
Их совместные фото, общие снимки с внуками. Скоро все это снимут. Упакуют в коробки. И куда повезут? К ней? А куда к ней? Или все выкинут? Ведь это никому не нужно.
Она вспомнила про письма. Про те, что Олег хранил в столе. Они любили писать друг другу, хоть и жили вместе. Встала, достала коробку, села на пол и начала перебирать. Открытка из Анапы, где они были вместе. Он уехал на две недели раньше по делам, а она прилетела позже, и они два дня не могли встретиться из-за задержек рейсов. Она писала ему каждый день, с ума сходила от любви. А он сохранил. Олежка смешной, любимый, такой родной.
Лида читала свои же письма и удивлялась — неужели это она писала? Какая-то другая женщина, счастливая, влюбленная, легкая. Та женщина не знала, что через несколько лет останется одна. Не знала, что будет сидеть на полу в пустеющем доме и перебирать собственные слова, как последние монетки.
Она дошла до самого низа коробки. Там лежал плотный конверт, не запечатанный. На нем рукой Олега было написано: «Лиде. Если вдруг».
Сердце пропустило удар. Она развернула конверт, достала сложенный лист бумаги. Письмо от него.
«Лидуська, родная моя.
Если ты это читаешь, значит, меня уже нет. Не пугайся, сейчас я здоров как бык, просто жизнь такая штука — никто не знает, когда придет его час. А я человек старой закалки, привык все предусматривать.
Я знаю, что ты глупышка. Добрая, светлая, доверчивая, наивная глупышка. Ты никогда не думала о будущем, потому что жила настоящим. И я тебя за это любил еще сильнее. Ты умела радоваться каждому дню, каждой мелочи, каждому закату на нашей веранде.
Но я-то старше. И я думал. Думал все эти годы.
В банке на твое имя лежат деньги. Ты наверно уже и забыла, что мы когда-то специально заводили для тебя счет, чтобы в путешествиях у каждого была своя карточка. А потом мы стали пользоваться другим банком, а счет так там и остался. Там немного, не фонтан, конечно, но на первое время хватит. Я копил потихоньку, с каждой зарплаты, с каждой премии откладывал. Хотел сделать тебе сюрприз на годовщину, но, видно, не судьба.
И еще. Ты не плачь, слышишь? Не смей плакать. Я прожил хорошую жизнь, и десять лет с тобой были лучшими. Ты подарила мне вторую молодость, ты заставила мое старое сердце биться чаще. Спасибо тебе за все.
Дом... дом этот, конечно, достанется дочерям, тут ничего не попишешь. Но ты не переживай. Деньги будут, снимешь квартиру, обустроишься. А хочешь — купи маленький домик с садиком, как ты мечтала. Я помню, ты говорила про домик с большими окнами, чтобы света много было. Купи, Лида. Купи и живи.
Только прошу тебя потрать на себя, ни с кем не делись, это все только твое.
Я всегда буду с тобой. В этой яблоне, что мы посадили, в этих стенах, в каждой половице. И в твоем сердце.
Прости меня, если что не так было. Прости, что не женился раньше — дурак был, боялся, что девки не поймут. А теперь поздно. Но ты знай — ты моя жена. Самая настоящая. Перед Богом.
Целую тебя. Я всегда рядом.
Твой Олег».
Лида дочитала и замерла. Письмо дрожало в руках. Она перечитала еще раз. И еще. И еще.
А потом встала, подошла к окну и распахнула его. Холодный воздух ворвался в комнату, смешался с теплом, закружил снежинки на подоконнике. Лида высунулась в окно, подставила лицо снегу и закричала:
— Олежа! Я люблю тебя! Слышишь?! Я люблю тебя!
Снег падал на ее лицо, таял на щеках, смешивался со слезами. Соседская собака залаяла, где-то хлопнула дверь. А Лида стояла и смеялась. Сквозь слезы, сквозь боль, сквозь эту проклятую осень, что сменилась первым снегом.
Она простояла так, наверное, с полчаса, пока не замерзла окончательно. Закрыла окно, вернулась в комнату, снова перечитала письмо. Теперь уже спокойнее, вдумчивее, смакуя каждое слово.
«В банке на твое имя лежат деньги», — эти слова она повторяла как мантру. Не потому что деньги были главным. А потому что он думал о ней, предусмотрел, позаботился.
Она нашла в стопке старых документов заветную карточку — банковскую, которой не пользовалась лет пять. Даже пин-код вспоминать пришлось, перебирать в памяти комбинации цифр. Завтра она съездит в банк и узнает сколько денег лежит на счете.
Автор Потапова Евгения