Изба бабки Марфы, стоявшая на самом краю деревни, была жарко натоплена. Пахло берёзовыми вениками, душицей, что сушилась под потолком, и растопленным воском. На Святки здесь всегда собирались незамужние девки: Марфа жила одна, нрава была нестрогого и разрешала молодёжи шушукаться по углам да судьбу пытать.
В горнице царил полумрак. Лучины отбрасывали на бревенчатые стены длинные, пляшущие тени, отчего казалось, будто в углах прячется кто-то невидимый, подслушивая девичьи секреты. Девчата, раскрасневшиеся с мороза, уже успели и валенки за ворота покидать, чтобы узнать, в какую сторону замуж выйдут, и воск над чашей с водой лили, пытаясь разглядеть в застывших кляксах то кольцо, то люльку, то дальнюю дорогу.
Рада сидела на лавке у стола в углу, подперев щёку рукой. Ей эти забавы казались детскими. Ну упал валенок носком к лесу, и что с того? Ей нужны были ответы точные, ясные.
— Скучно с вами, девки, — зевнула она, постукивая ноготками по деревянному столу. — Воск да тени... Разве ж так суженого высматривают? Ходи потом, гадай: то ли купец привиделся, то ли стог сена.
Старая Марфа, дремавшая на печи, приоткрыла один глаз. Лицо её, испещренное морщинами, в неверном свете казалось строгим и тёмным, словно вырезанным из старого дерева.
— А ты, Радка, всё бы насмехалась, — проскрипела она. — Святки — время страшное. Сейчас небо открыто, да и пекло не заперто. Нечисть меж людей бродит, в окна заглядывает. Радуйтесь, что вам в воске только доброе видится. А то ведь можно и такое высмотреть, что вовек не отмолишься.
Девчата притихли. Дуняша поёжилась и придвинулась поближе к жаркой печи.
— Баба Марфа, — робко подала голос одна из девушек, — а какое гадание самое верное? Чтоб уж наверняка лицо суженого увидеть?
Старуха закряхтела, свесила с печи худые ноги в валенках, которые не снимала уж ни зимой, ни летом. Глаза её недобро блеснули.
— Самое верное — оно же и самое страшное, девки. На зеркалах. Только не в избе его творят, где иконы в красном углу висят да святым духом пахнет. В баню идти надо. Туда, где порог меж мирами самый тонкий. Баня — место нечистое, там ни креста, ни благословения нет.
Рада чуть подалась вперед. Сонливость как рукой сняло. В тёмных её глазах вспыхнуло любопытство.
— И что делать надо? — спросила она, разрезав звонким голосом повисшую тишину.
— А то и делать. В полночь пойти одной. Снять с себя крест нательный, пояс развязать — обереги, значит, снять, чтобы духам не противиться. Косу расплести. Поставить два зеркала, одно напротив другого, так, чтобы коридор длинный получился. По бокам две свечи зажечь. Сесть между ними и смотреть в самую глубь, туда, где зеркала одно в другом тают. И сказать: «Суженый-ряженый, приди ко мне наряженный».
Дуняша испуганно охнула, прикрыв рот ладошкой.
— И что будет? Придёт?
— Придёт, — кивнула Марфа, понизив голос до зловещего шепота. — Только помните, глупые: не человек то будет. То сам бес, морок зазеркальный, его личину примет. Сначала муть по стеклу пойдет, потом покажется он в самом конце коридора и пойдёт к тебе. Будет идти быстро. Как лицо разглядишь — не зевай! Сразу кричи: «Чур меня!» и платок на зеркало накидывай.
— А если не успеешь? — выдохнула Рада, не отрывая взгляда от старухи.
— Если не накинешь платок, выпрыгнет нечистый из стекла! Либо по лицу ударит так, что век перекошенной ходить будешь, либо, того хуже, за собой в холодное зазеркалье утащит. Бывали случаи... Ох, бывали. Поутру найдут девку в бане, а она сидит, белая вся, в одну точку смотрит и молчит. Душу-то забрали.
По избе прокатился дружный испуганный вздох. Девчата закрестились, зашептали молитвы. Никто из них в своём уме на такое бы не решился.
Но Рада только усмехнулась. Страх подруг её лишь раззадорил. Гордыня, всегда спавшая в её груди злой змеёй, теперь подняла голову. «Что мне бесы? — подумала она. — Я первая красавица. Мой суженый должен быть таким, что и в зеркале на него взглянуть — за счастье. А уж платок накинуть я всегда успею. Не из пугливых».
Она решительно встала с лавки.
— Ну, раз это самое верное гадание, так я его и спробую.
Дуняша вскочила, схватила подругу за рукав:
— Рада, окстись! Куда ты? Ночь на дворе глухая! А ну как и впрямь нечистого накличешь? Вспомни, как ты Демида сегодня обидела, розу его выкинула. Грех на тебе, нельзя тебе сейчас ворожить!
— Отцепись, Дунька, — Рада брезгливо выдернула рукав. — Грех — это за хромого кузнеца замуж пойти и в саже измазаться. А я свою судьбу сегодня за хвост поймаю. Баба Марфа, а есть у тебя зеркала большие?
Старуха долго смотрела на девушку тяжёлым, немигающим взглядом. Затем медленно слезла с печи, кряхтя, подошла к сундуку и достала два потемневших от времени зеркала в деревянных рамах.
— Держи, коли не боишься. Иди в старую баню, что у Чёрного оврага стоит. Ею давно никто не пользуется, там духи непуганые. Раз уж решила судьбу дразнить, так дразни по-настоящему. Только помни мои слова, девка. Гордыня до добра не доводит.
Рада, не дрогнув, обернула зеркала платком, сунула за пазуху две толстые сальные свечи, накинула полушубок и толкнула тяжёлую дверь.
Ночь встретила её ледяным дыханием. Свирепый ветер тут же швырнул в лицо пригоршню колкой снежной пыли, словно пытаясь оттолкнуть, заставить вернуться в тепло. Деревня, ещё недавно звеневшая песнями и смехом, теперь казалась вымершей. Только вдалеке, надрываясь, выла собака — тягуче, тоскливо, не к добру.
Рада поплотнее запахнула полушубок и шагнула в сугроб. Тропинка к Чёрному оврагу была едва протоптана. С каждым шагом свет от окошек деревенских изб становился всё слабее, пока и вовсе не скрылся за снежной пеленой.
Впереди чернела стена леса, а у самого края оврага, накренившись на один бок, стояла старая, заброшенная баня. Крыша её поросла мхом, сейчас скрытым под снегом, а крошечное слепое оконце казалось глазом мертвеца. Вокруг не было ни единого человеческого следа. Только ветер свистел в голых ветвях деревьев, словно кто-то невидимый шептал: «Иди-иди... Мы тебя ждём...»
Рада сглотнула подступивший к горлу липкий комок. На секунду ей захотелось повернуть назад, в тёплую избу, к девчатам. Но мысль о том, что они будут над ней смеяться, оказалась страшнее нечистой силы.
Она расправила плечи, вздёрнула подбородок и, утопая в снегу, направилась к покосившейся двери старой бани.