Тяжёлая, рассохшаяся дверь старой бани поддалась не сразу. Раде пришлось навалиться на неё всем телом, сбивая намертво примёрзший к порогу лед. Дверь со стоном, похожим на человеческий вздох, отворилась, впуская девушку в непроглядную темень.
Внутри пахло стылой сажей, гнилым деревом и прелыми берёзовыми листьями от старых веников. Здесь не было ни печного тепла, ни запаха свежего хлеба — только глухой, застоявшийся холод. Ветер снаружи с силой захлопнул за Радой дверь, будто отрезая путь назад. Тишина обрушилась на неё так резко, что в ушах зазвенело.
Девушка сглотнула. Сердце в груди затрепетало гулко, как птица в силках, но отступать было поздно. Рада нащупала в темноте закопчённый деревянный стол, чудом уцелевший у стены, и принялась за приготовления.
Руки ее подрагивали — то ли от лютой стужи, то ли от подбирающегося липкого страха. Скинув на лавку тяжёлый полушубок, она осталась в одном нарядном сарафане. Холод тут же впился в плечи ледяными иглами, но Рада упрямо стиснула зубы. Так велел обычай.
Она расплела свою гордость — тугую косу. Волосы тёмным водопадом рассыпались по спине. Затем непослушными пальцами развязала красный тканый пояс — первый оберег, защищавший девичью стать от дурного глаза. Поколебавшись лишь мгновение, Рада потянулась к шее и сняла серебряный крестик. Как только он лёг на стол рядом с поясом, ей показалось, что углы бани стали темнее, а тени в них — гуще. Теперь она была абсолютно беззащитна перед тем, что скрывалось за гранью.
Рада установила зеркала так, как учила старая Марфа: то, что побольше, прислонила к стене, маленькое поставила прямо перед собой. По бокам затеплила две сальные свечи. Жёлтые язычки пламени неохотно разгорелись, выхватывая из мрака побледневшее, но по-прежнему надменно-красивое лицо девушки.
Она вгляделась в стекло. Зеркала, отражаясь друг в друге, создали бесконечный, мерцающий огнями свечей коридор, уходящий в абсолютную, зияющую пустоту. Казалось, это тоннель в самую преисподнюю, где нет ни времени, ни жизни.
Рада положила на колени шерстяной платок. Пальцы крепко вцепились в его край. Оставалось только сказать заветные слова.
Она сделала глубокий вдох, собирая всю свою смелость, и её дрогнувший голос разорвал тишину заброшенной бани:
— Суженый-ряженый… приди ко мне наряженный.
Слова эхом отскочили от бревенчатых стен и утонули в зеркальном коридоре.
Рада замерла, не смея даже моргнуть. Прошла минута. Вторая. В бане было тихо, только воск с тихим шипением капал на стол. Ничего не происходило.
«Сказки всё это, — с облегчением и лёгким разочарованием подумала девушка, чувствуя, как отпускает напряжение. — Бабьи выдумки, чтобы нас пугать. Никого там нет».
Она уже хотела потянуться, чтобы задуть свечи, как вдруг пламя обеих метнулось в сторону, хотя никакого сквозняка в наглухо закрытой бане не было. Воздух вокруг мгновенно заледенел. Дыхание Рады превратилось в густой белый пар.
Гладкая поверхность большого зеркала вдруг начала мутнеть. Изнутри, прямо по стеклу, стремительно поползли белые, острые узоры изморози, распускаясь мертвыми папоротниками. Зеркало покрывалось льдом не снаружи.
Пальцы Рады судорожно сжали платок, глаза расширились от первобытного ужаса.
Там, в самой глубине зеркального коридора, где отражения сливались во тьму, появилась точка. Она двигалась. Что-то шло к ней сквозь десятки отражённых рамок, пересекая невидимые границы миров. Шаг за шагом фигура становилась всё крупнее. Она приближалась бесшумно — прямой, чёткий силуэт.
«Скажи "Чур меня!", накинь платок!» — закричал голос разума, как наказывала Марфа.
Но Рада не могла пошевелиться. Её словно парализовало. Страх в её груди странным образом смешался с неистовым, болезненным любопытством. Гордыня шептала: «Посмотри на него. Это твой суженый. Твой князь. Успеешь накинуть».
Фигура шагнула в самое первое, ближайшее отражение, и Рада забыла, как дышать.
Это был не человек. И уж точно не купец в собольей шапке, о котором она мечтала. Перед ней, по ту сторону тонкого, покрытого морозным узором стекла, стоял юноша ослепительной, нечеловеческой, пугающей красоты.
Его кожа искрилась, как снежный наст под полной луной. Длинные волосы спадали на плечи серебряными нитями, сотканными из инея. Одет он был в кафтан белее первого снега, расшитый сверкающим, как алмазы, льдом. А лицо... Лицо было жутким в своём совершенстве — идеальное, точёное, лишенное малейшего изъяна и абсолютно бесстрастное. Ни кровинки на тонких губах. А глаза были двумя бездонными осколками синего, стылого льда. В них не было ни души, ни жалости — только вечный, всепоглощающий голод зимы.
Зазеркальный морок смотрел на неё в упор. И Рада, первая красавица, гордячка, отвергавшая всех женихов, смотрела на него, как заворожённая.
Вот он — идеальный. Безупречный. Сотканный из холодного света и серебра, о котором она так грезила. Куда до него измазанному в саже хромому Демиду с его железным цветком! Рада не чувствовала, как от ледяного присутствия Духа у неё немеют руки и синеют губы. Она жадно вглядывалась в совершенное лицо.
Существо по ту сторону стекла чуть склонило голову набок. Бескровные губы дрогнули в подобии улыбки — прекрасной и смертоносной.
Дух поднял руку. Его длинные, полупрозрачные пальцы с заострёнными ногтями медленно коснулись зеркала изнутри. По стеклу в том месте пошли тонкие, как паутина, трещины. Звук этот, похожий на треск льда на весенней реке, наконец-то вывел Раду из оцепенения.
Она ахнула, осознав, что Дух прорывается наружу. Животный ужас ударил в голову. Рада вскинула руки с зажатым в них шерстяным платком, чтобы набросить его на стекло, открыла рот, чтобы крикнуть спасительное: «Чур меня!»...
Но она опоздала ровно на одно мгновение.
Стекло не разбилось. Оно пошло рябью, как вода в проруби. И сквозь эту ледяную воду в настоящий мир, прямо в пахнущую воском реальность бани, метнулась мертвенно-белая рука.
Ледяные пальцы Духа мёртвой хваткой сомкнулись на тонком запястье Рады.