Зима в тот год выдалась лютая, трескучая. Снег под валенками скрипел так звонко, что, казалось, на другом конце деревни слышно. Мороз щипал за щёки, разрисовывал окна изб причудливыми белыми папоротниками да выстуживал сени. Но молодым холода были нипочём. Ведь на дворе стояли Святки — самое веселое, самое шумное и колдовское время в году. Время, когда парни гурьбой ходили колядовать, выпрашивая у хозяек пироги да сладости, а девки, замирая от сладкого ужаса, шептались по углам о суженых.
Рада стояла у резного крыльца своего дома и недовольно поправляла пуховый платок на плечах. Девушка она была такая, что глаз не отвести: коса чёрная, тугая, толщиной в руку, брови соболиные вразлёт, а кожа белая-белая, будто первый снег. Знала Рада о своей красоте и несла её гордо, словно княжна какая. Вот и сейчас, пока остальные девчата со смехом перекидывались снежками у плетня, она лишь достала из кармана расшитого затейливыми узорами полушубка маленькое зеркальце в медной оправе. Дыхнула на заиндевевшее стекло, протёрла варежкой и принялась любоваться своим отражением, покусывая губы, чтобы те казались ещё алее.
— Ох, хороша, — шепнула она сама себе, и пар от её дыхания легким облачком взвился в стылый воздух.
Из-за поворота улицы вывернула шумная компания молодёжи. Зазвенела гармонь, рассыпалась веселыми переливами, девки тут же стайкой метнулись к парням. А Рада даже с места не сдвинулась, только глаза свои тёмные, холодные прищурила. Ждала, пока сами к ней подойдут, поклонятся.
И подошли ведь. Только не тот, кого она высматривала. От толпы отделился высокий, широкоплечий парень в добротном тулупе. Шёл он тяжело, чуть припадая на левую ногу — память о детской хвори, из-за которой так и остался хромым на всю жизнь. Был это Демид, местный кузнец. Лицом он вышел пригожим, открытым, да только вечно от него пахло древесным углем, калёным железом и горьким дымом.
Увидев его, Рада брезгливо повела точёным плечиком и зеркальце спрятала.
— Здравствуй, Радушка, — негромко произнес Демид, останавливаясь перед ней. Шапку снял, несмотря на лютый мороз, русые кудри пятерней пригладил. А в глазах его столько тепла плескалось, столько нежности робкой, что любая другая девчонка давно бы растаяла. Но не Рада.
— И тебе не хворать, Демид, — бросила она, отворачиваясь. — Чего тебе? Не видишь, праздник у людей. Шёл бы ты к своим наковальням, а то сажей мне весь платок перепачкаешь.
Слова эти хлестнули, как ледяной ветер, но кузнец стерпел. Привык он к её колючему нраву, да ничего с сердцем своим поделать не мог. Любил он эту ледяную красавицу до одури.
— Я ненадолго, — он переступил с ноги на больную ногу, смущенно пряча одну руку за спиной. — Праздник ведь. Вот, хотел подарочек тебе сделать. Сам ковал. Три ночи от горна не отходил, всё узор выводил, чтобы тебя порадовать.
Демид протянул вперёд широкую, мозолистую ладонь. На ней, тускло поблёскивая в свете высыпавших на небе звёзд, лежала роза. Да не простая, а так тонко, так искусно кованая, что каждый лепесток казался живым, изогнутым на ветру, а на стебельке сидели крошечные, мастерски выточенные шипы. Роза была чёрной, тяжёлой, но сколько же любви было вложено в каждый удар молота, сотворившего это чудо!
Девчата, что стояли неподалеку, заохали-заахали, вытягивая шеи и привставая на цыпочки, чтобы получше разглядеть диковинку.
Рада опустила надменный взгляд на протянутый цветок. Лицо её оставалось непроницаемым. Она медленно стянула с руки варежку, двумя изящными пальчиками взяла железную розу. Повертела в руках, брезгливо кривя красивые губы.
— Железо? — заговорила она звонко, так, чтобы все вокруг слышали. — Ты мне, первой красавице, кусок чёрной железки притащил?
— Рада, да ты приглядись, она же словно живая… — попытался было объяснить Демид, и голос его дрогнул.
— Живая? Да от неё гарью несет! — Рада рассмеялась зло, запрокинув голову. — Зачем мне твоя роза, Демид? Мне суженый золото да серебро дарить будет! В шелка меня кутать! А ты что мне предлагаешь? В кузне твоей золу выметать да сажу с лица утирать?
Демид побледнел. Тепло в его глазах погасло, уступив место глухой, чёрной тоске. Он потянулся было забрать свой подарок, поняв, что совершил ошибку, но не успел.
Рада с размаху бросила кованую розу прямо в сугроб. Железный цветок тяжело ухнул в глубокий снег и исчез из виду.
— Забирай свою железку и иди отсюда, — фыркнула она, отворачиваясь к подругам. — И чтоб больше не подходил ко мне! Я за сажу и хромоту замуж не пойду. Не по мне пара!
Повисла тяжёлая, звенящая тишина. Даже гармонист играть перестал. Демид постоял мгновение, глядя на то место, где в снегу скрылась его роза, затем молча натянул шапку по самые брови. Не сказал ни слова упрёка, развернулся и медленно побрёл прочь от веселой компании. И хромота его сейчас казалась ещё заметнее, словно выбросив в снег цветок, Рада сломала в нём какую-то невидимую опору.
Когда кузнец скрылся в ночной темноте, к Раде робко подошла её подружка, русая Дуняша.
— Что ж ты делаешь, Радка… — покачала она головой, с жалостью глядя вслед парню. — Злая ты. Разве ж так можно с живой душой? Он ведь тебя пуще жизни любит. А роза-то какая была, красоты невиданной!
— Ой, заладила! Жалко — так иди, раскопай снег да сама за него замуж выходи! — вздёрнула носик Рада, пряча руки в муфту. — Чего вы на меня так смотрите? Ежели б я каждого жалела, так и век бы свой сгубила. Я своего суженого дождусь. Статного, богатого, чтобы на руках меня носил да каменьями драгоценными осыпал. Сегодня же ночью пойду гадать и посмотрю на него, вот увидите!
— Ох, доиграешься ты со своей гордостью, — тихо вздохнула Дуняша, кутаясь в платок. — Смотри, как бы в зеркале вместо князя чёрт не показался. Нельзя с такими мыслями в Святки к нечисти соваться.
Но Рада лишь снова весело рассмеялась, откидывая за спину тяжёлую косу. Её холодное сердце оставалось спокойным. Она и подумать не могла, что брошенный в снег железный цветок был последним теплом, от которого она так безжалостно отказалась перед тем, как шагнуть навстречу вечной зиме.