«Дочь по умолчанию». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 62
Сближение происходит не слишком быстро, но довольно уверенно. И все-таки в какой-то критический момент передний бампер старой BMW с глухим, неприятным стуком втыкается в зад следующей впереди машины. Мне становится страшно: на такой скорости мы можем вылететь с трассы и перевернуться! Но я понимаю: по-другому этого упрямого, как баран, Николая не остановить!
Ощутив чувствительный удар, он наконец-то включает правый поворот и сворачивает к обочине, сбавляя ход. Может, не будь он полицейским, поехал бы дальше, пытаясь оторваться. Но здесь срабатывает его профессиональная деформация: раз есть очевидное дорожно-транспортное происшествие, значит, просто обязан отреагировать. Таков закон – запрещает скрываться с места аварии, если не хочешь усугубить последствия.
Мы останавливаемся сразу за ним, но прежде чем Оболенский успевает хоть что-то сказать несчастному моему водителю, выскакиваю вперед и требовательно заявляю:
– Так, сумки с продуктами на заднем сиденье. Быстро взял и отнес в свою машину!
Офицер даже сообразить ничего не успевает, а идет и выполняет. Наверное, вид у меня такой решительный. Я понимаю где-то глубоко, что не стоит со своим мужчиной разговаривать в подобном тоне. Это как минимум неуважительно. Но чрезвычайные обстоятельства требуют таких же мер. И мне вообще удивительно, что старший лейтенант молча забирает сумки и уносит.
Пока его нет, прошу водителя продиктовать мне свой номер. Потом захожу в банковское приложение и перевожу 70 тысяч. Он получает сообщение о переводе, удивленно смотрит и спрашивает:
– А где ещё?
– Я передумала. У вас тут ремонта на червонец от силы, киваю на немного помятый передний бампер. Вы и так прекрасно заработали за час езды.
– Я не понял, – хмурится парень. – Ты кинуть меня задумала?
– Мне моего парня позвать? Он старший лейтенант полиции и очень агрессивный. Желаешь с ним побеседовать?
Водитель обиженно пожимает губы. Разворачивается и уходит, бормоча себе под нос. Мне совсем не стыдно, что обманула. Была готова выложить всю сумму и даже больше, если бы произошла крупная авария. Но этого не случилось, а свои честно заработанные я считать умею и раскидывать их налево и направо не хочу.
Иду вперёд, сажусь рядом с Николаем, пристегиваюсь. Он сидит насупленный.
– Что стоишь? Поехали, тягач упустим! – требую.
Оболенский тяжело вздыхает (мне слышится подспудно нечто вроде «бабы совсем оборзели»), но заводит двигатель и набирает скорость. Некоторое время едем молча, и напряжение в салоне такое, будто в грозовом облаке, и вот-вот ударит молния.
– Зачем ты так поступил со мной? – спрашиваю, не глядя на Николая.
– Потому что забочусь о твоей безопасности, – отвечает он.
– Никогда больше так не делай, иначе… Или мы расстанемся. Я взрослый человек. Не надо за меня решать. Да, ты мужчина, вы так привыкли. Не со мной. Хочешь покомандовать – это на работе, сколько угодно. Со мной, будь любезен, всё обсуждай. Я готова слушать без истерик и скандалов. Поверь, ума хватит. Я так воспитана. Но когда мой мужчина принимает решения, касающиеся нас обоих, без меня, мне это категорически не нравится.
Ещё несколько минут едем молча. Потом Оболенский опять глубоко вздыхает и произносит тихо, на грани слышимости:
– Прости, я был неправ. Подумал, что не могу подвергать тебя излишнему риску.
– В таком случае не брал бы меня с собой в Клиновск.
– Тоже верно. Не подумал как-то.
– Ладно, прощаю вас, господин старший лейтенант. Надеюсь на вашу в будущем сообразительность, – говорю, и мне на душе так легко становится. Наша первая крупная ссора остается в прошлом. Хочется верить, что Николай так больше не поступит. Я терпеть не могу, когда мужчина единолично всем управляет. Знаю, у них инстинкты такие. Иначе не будут ощущать себя альфа-самцами. Ничего, пусть привыкает, что рядом с ним девушка, умеющая быть самостоятельной. Вернее, почти, поскольку свой дом ещё не построила, сына не родила и дерево не посадила.
Следующие сутки сливаются для меня в однообразный пейзаж, который тянется вдоль дороги. Она кажется бесконечной, и я периодически проваливаюсь в сон. Вернее, это не сон даже, а дрема, которая тут же прекращается, когда машину потряхивает на очередной выбоине. А их тут предостаточно – дорога разбитая, давно не видевшая ремонта, так что я от этих «провалов» чувствую себя не отдохнувшей, а совсем наоборот. Голова тяжелеет, глаза слипаются, но стоит только задремать поглубже, как очередной толчок возвращает меня обратно. И так раз за разом, час за часом.
Причина такого поведения водителя тягача в том, что он избрал не платную федеральную трассу и даже не бесплатную. Мы тащимся в сторону границы по каким-то второстепенным областным и даже муниципальным дорогам. Когда я спрашиваю Оболенского об этом, он отвечает, что здесь всё просто. Да, путь становится длиннее, но зато гораздо меньше камер видеонаблюдения и стационарных, а также мобильных постов ДПС. К тому же на федеральных трассах далеко не везде можно съехать с обочины и остановиться, например, для того, чтобы незаметно что-то загрузить в кузов или, наоборот, от чего-то избавиться. Здесь же возможностей для этого намного больше.
Когда в какой-то очередной момент просыпаюсь, ничего не меняется. Сосредоточенный Николай за рулем, его профиль четко вырисовывается на фоне сероватого неба. Тягач на несколько машин впереди, и мы едем за ним, сохраняя приличную дистанцию. Старлей пояснил еще в самом начале: если ехать очень близко, водитель нас заметит и догадается, что за ними слежка. «Последствия для пленниц могут быть трагическими», – предупредил он тогда, чтобы я не задавала лишних вопросов. Признаюсь: они у меня были. Я даже рот открывала пару раз, но потом закрывала обратно. Но после такого исчерпывающего ответа молчу, не лезу к Оболенскому. Он знает, что делает. Лучше уж я буду просто сидеть и смотреть вперед, пытаясь не упустить из виду серый кузов тягача.
За время пути звоню родителям, чтобы узнать, как обстоят дела у нашей горничной. О том, что с ней случилось, я сообщила отцу в самом начале путешествия – сразу, как только мы тронулись. Негоже нашу преданную работницу одну оставлять, у нее маленький ребенок. Пусть он теперь и находится с бабушкой, но все-таки. Маша родила его года четыре назад, назвала Егоркой. Об этом она сама рассказала, когда я поинтересовалась, почему ее иногда подменяет другая женщина.
Интересно другое. Однажды я попросила горничную показать фотографию ее сына. Она сильно смутилась, но потом все-таки достала из кармана смартфон, нашла снимок и продемонстрировала мне. Лицо мальчика там было довольно неразборчивым, – кадр сделан издалека на прогулке по лесу, но мне все равно оно показалось на кого-то очень похожим. Только понять не могу до сих пор, кого Егорка напоминает. Вроде в его маленьких чертах лица проскальзывает что-то очень знакомое – то ли разрез глаз, то ли линия подбородка, то ли улыбка.
С той порой я думала об этом несколько раз. У меня однажды даже родилась одна мысль, показавшаяся совершенно безумной: «Нет, никакого сходства с моим отцом. Это полнейшая глупость, просто показалось». Правда, мне потом хотелось еще раз попросить Машу дать рассмотреть другие фотографии, но такое поведение она могла бы счесть грубым. Я на это не решилась.
Поскольку во время пути заняться нечем, а телефон ловит сеть далеко не везде, решаю проверить дедуктивные способности моего старлея. Захожу в единственную социальную сеть, где у Маши есть аккаунт, который она ведет довольно редко, впрочем. Нахожу там ее фотографию с сыном. Мальчику там около трех лет, он снят вполоборота: сидит на ковре в домашней обстановке и играет машинками. Когда делаем очередную остановку, чтобы поесть (тягач далеко не уедет, тут сто километров прямой трассы без съездов – по сторонам сплошной лес), показываю снимок Николаю и спрашиваю. Просто так, в порядке, как говорят, бреда:
– На кого он похож?
Оболенский берет телефон, рассматривает лицо мальчика. Приближает двумя пальцами, отдаляет, снова приближает. Не спрашивает, кого я имею в виду, просто изучает черты, вглядывается, щурится. Потом возвращает мне смартфон.
– Не знаю, – говорит он. Но при этом лицо у него задумчивое, брови чуть сведены, взгляд устремлен куда-то вперед, на дорогу. Это значит, сказал «нет», но продолжает размышлять, и вопрос задел его интеллект. Я уже знаю это выражение – когда он Оболенский чем-то напряженно думает, становится очень тихим и отстраненным.
«Что и требовалось доказать, – думаю, убирая телефон. – Мне просто показалось. Ну, или среди наших общих знакомых нет такого, на кого был бы похож Машин ребенок».
Вскоре мы возобновляем свой путь. Я отворачиваюсь к окну, гляжу на редкие деревья, кустарник, столбы. Мысли постепенно уходят в сторону, снова начинаю проваливаться в дремоту. Стоит мне расслабиться, как Николай, – мы отъехали от заправки всего пару километров, – вдруг говорит:
– Точно! Как же я сразу не догадался!
Голос у него громкий, почти торжествующий. Я вздрагиваю от неожиданности, поворачиваюсь к нему.
– О чем?
– Мальчик Егор – вылитый твой приемный отец, Эдуард Валентинович Белорецкий! – говорит он, и в голосе звучит уверенность.
У меня на какое-то время дар речи пропадает. Я смотрю на него, открываю рот, закрываю, снова открываю. Ведь Николай совершенно прав: вот кого мне Егорка напоминает! Форма лица, глаза, нос… Только мозг почему-то упорно не хотел проводить параллели между этими двумя людьми. Наверное, потому что… Как же так? Папа любит маму, они столько лет вместе, столько всего пережили. И тут до меня доходит вся пикантность ситуации. Так Маша, горничная наша, – любовница отца? И Егорка – его сын? Мысль эта бьет по голове, как обухом.
– Что, тебе тоже это на ум пришло? – спрашивает Николай, покосившись на меня. На лице его появляется легкая улыбка. Ситуация явно кажется ему забавной – со стороны, наверное, так и выглядит.
– Да, – выдыхаю изумлённо. – Но как же так… Они же с мамой… Столько лет в браке… Как он мог?
Оболенский некоторое время молчит, глядя на дорогу. Потом говорит спокойно, размеренно:
– Ты не спеши его обвинять. Она ведь бесплодна, ты сама говорила. Потому тебя и взяли из чужой семьи, верно? Ну, а мужчина всегда хочет, чтобы у него были дети. Так уж мы устроены. Причем свои, родные дети. Приемные – да, мы будем их любить, только мысль, что хорошо бы еще единокровные были, она же не отпустит. Это где-то глубоко сидит, на уровне инстинктов. Не у всех, конечно, но у многих.
– Откуда ты-то это знаешь? – спрашиваю я, все еще находясь в растерянности. – Ты же не приемный. Ты не можешь знать, что они чувствуют.
– Я нет, но у меня есть приятель, который вырос в детдоме. Он мне и рассказал: если, говорит, женюсь по любви на девушке, а она от меня родить не сможет, то или разведусь, или заведу любовницу, чтобы родила от меня.
– Какие вы все-таки, мужики…
– Какие?
– Гады бываете, – отвечаю резко. – Женщина ведь разве виновата, что не может забеременеть? Может, у неё проблемы со здоровьем? Болезнь или травма. А вы сразу – «любовницу заведу». Вот тебе не стыдно такое говорить мне, а? Приемной?
Николай даже голову в мою сторону поворачивает, хотя обычно так не поступает – всё внимание на дорогу. Взирает удивлённо и молчит. Видно, что моя реакция оказалась для него неожиданной. Он, наверное, думал, что просто посмеюсь над историей приятеля или пожму плечами. А тут такая вспышка.
– На дорогу смотри, врежемся, – замечаю и отворачиваюсь к окну. За стеклом всё тот же пейзаж – редкие деревья, кустарник, пыльная обочина. Становится обидно за весь женский род. Особенно за маму. Пусть она мне не родная с точки зрения генетики, но ведь вырастила, ухаживала, учила, помогала. Потому навсегда для меня останется, по сути, родным человеком. И мысль о том, что отец мог её обманывать, предавать, заводить ребенка на стороне, просто разрывает изнутри.
– Прости, пожалуйста, – говорит Николай. Голос у него тихий, виноватый.
– Нормально всё, – бурчу, не поворачиваясь. – Надеюсь, ты так не поступишь, если я вдруг не смогу забеременеть?
– Что-что ты сказала? – опять на меня пялится. В голосе неподдельное удивление, даже испуг какой-то.
– Да не беременна я, успокойся! – спешу заверить старлея, пока точно не влепились во что-нибудь. – Гипотетически спрашиваю. Чисто теоретически.
– Ну ты так больше не пугай, – говорит он, выдыхая с облегчением. – А то у меня сердце уже не казенное.
– Не знала, что пугливый такой, – отвечаю с иронией. Поворачиваюсь к нему, смотрю на профиль. Сейчас он снова сосредоточенно вглядывается в дорогу, ловит в зеркалах заднего вида тягач.
– Нет, просто слишком внезапно эту тему затронула. Не ожидал.
– Не я, а ты, – напоминаю ему. – Кто первый про Егорку заговорил? Кто про приятеля из детдома рассказал? Ты тему и начал.
Николай усмехается, но ничего не отвечает. Некоторое время мы едем молча.