Она могла бы думать о парнях, о замужестве, о детях — как все её подруги. Но когда поезд проносился мимо, сердце Таи замирало, и в этом стуке колёс ей слышалась не просто дорога, а сама судьба. Та, что однажды придёт за ней и унесёт далеко-далеко. Только кто же знал, что судьба явится не в поезде, а в простом деревенском парне с тёплыми глазами и тяжёлой ношей за плечами?
Лето в Березняках выдалось жаркое. Пыль от просёлочных дорог поднималась столбом, оседала на лопухах и заборах, а по вечерам над посёлком плыл густой запах парного молока и свежескошенной травы. Тая сидела на завалинке, перебирала в руке колоски и смотрела на железнодорожную насыпь, что темнела вдалеке. Оттуда, из-за леса, доносился далёкий гудок – пассажирский шёл на восток.
Сердце её привычно ёкнуло.
– Тая! – окликнула мать из дома. – Поди глянь, в погребе картошка проросла, перебрать надо!
– Сейчас, мам! – откликнулась девушка, но не сдвинулась с места. Глаза её всё ещё были прикованы к горизонту. Там, за лесами и полями, лежала огромная страна, которую она видела только на картинках в школьном атласе. Москва, Ленинград, Чёрное море, Уральские горы... Как бы хотелось хоть краем глаза взглянуть!
– Опять мечтаешь? – раздался голос сбоку.
Тая вздрогнула и обернулась. Рядом стоял Иван Зимин, в свежей рубахе, перепоясанный ремнём, и улыбался своей открытой, обаятельной улыбкой. В руках он держал узелок.
– Здравствуй, Таисия, – сказал он. – Матушка моя творогу свежего передала, говорит, ваша бабушка любит. Не откажитесь?
– Здравствуй, Ваня, – ответила Тая, чувствуя, как щёки заливает румянцем. – Спасибо, конечно, бабуля обрадуется.
Она взяла узелок, и их пальцы на мгновение соприкоснулись. Тая отдёрнула руку быстрее, чем следовало, и узелок чуть не упал.
– Осторожнее! – рассмеялся Иван. – Творог, небось, не камень, разобьётся.
– Я не нарочно, – пробормотала Тая, пряча глаза.
Повисла пауза. Иван переступил с ноги на ногу, кашлянул.
– Ты это... – начал он и вдруг спросил: – А чего ты всё на поезда глядишь? Я замечал: как только гудок, ты прямо замираешь вся.
Тая подняла на него удивлённые глаза. Неужели и правда замечал?
– Нравится мне, – просто сказала она. – Мечтаю уехать когда-нибудь. Далеко-далеко. Проводницей работать, мир посмотреть.
Иван нахмурился:
– Проводницей? Это ж какая жизнь – вечно в дороге, ни дома, ни семьи. Да и тяжело девушке одной по стране мотаться. Мало ли что?
– А что такого? – вскинулась Тая. – Дядя Лёша рассказывал, много девушек работает. И ничего, счастливы.
– Дядя Лёша – мужик, ему легче, – отрезал Иван. – А женщине место у печи, детей растить. Нешто тебе здесь плохо?
Тая промолчала. Ей вдруг стало обидно: почему все вокруг считают, что она обязана думать только о печи и детях? И Ваня туда же...
– Ладно, пойду я, – сказала она сухо. – Творог отнесу, пока не скис. Спасибо.
Она развернулась и быстро пошла к калитке. Иван окликнул её:
– Тая, погоди! Я не со зла... Может, вечером на танцы пойдёшь? Сегодня в клубе гармонист из райцентра приедет.
Тая остановилась, помедлила. Сердце застучало часто-часто, как колёса поезда. Оглянулась через плечо:
– Посмотрим.
И скрылась за калиткой.
В доме пахло пирогами. Мать хлопотала у печи, бабушка сидела в уголке и перебирала сушёные травы.
– Мам, это Ваня Зимин творогу передал, – сказала Тая, ставя узелок на стол.
– Ох, какой заботливый! – всплеснула руками Нина. – И что это он к нам зачастил? Вторую неделю то сметану, то яйца носит. Уж не к тебе ли, дочка, присматривается?
– Мам, ну что ты! – вспыхнула Тая. – Просто соседи, помощь.
– Соседи, помощь, – передразнила мать. – А ты бы пригляделась: парень видный, работящий, не пьёт, не курит. За таким как за каменной стеной. Все девки по нему сохнут, а он к нам ходит.
– Не ко мне он ходит, а к бабуле, – буркнула Тая и метнулась в свою комнатку за ситцевую занавеску.
Бабушка, кряхтя, поднялась и подошла к столу, развязала узелок:
– Творог и правда хорош, свежий. А парень он добрый, это верно. Только ты, Таюшка, не спеши. Сердце само подскажет, когда придёт твой час.
Тая лежала на кровати, смотрела в потолок и думала. Ваня... Все её подруги были бы на седьмом небе, если бы он обратил на них внимание. А она? Вроде бы и приятно, и вместе с тем тревожно. Неужели её мечты так и останутся мечтами? Выйдет она замуж, нарожает детей, будет стирать, готовить, а поезда будут проходить мимо, увозя счастливчиков вдаль?
Вечером она всё же пошла на танцы. Ноги сами принесли её к клубу – старому деревянному зданию с выцветшей афишей. Гармонист уже вовсю наяривал, пары кружились в вальсе, а те, кто не танцевал, толпились у стенки.
Тая встала в сторонке. Подруги, завидев её, замахали руками:
– Тая, иди к нам!
Она подошла. Катюша, черноглазая и бойкая, тут же зашептала:
– А Ваня-то наш сегодня при параде, всех девок перетанцевал. А на тебя всё поглядывает. Смотри, сейчас подойдёт.
И точно, едва стихла музыка, Иван направился прямо к ней.
– Тая, можно тебя пригласить? – спросил он, протягивая руку.
Она молча кивнула и положила ладонь на его крепкое плечо. Гармонист заиграл медленный вальс, и они закружились. Иван вёл уверенно, сильно, и Тая впервые почувствовала себя маленькой и беззащитной рядом с ним. От него пахло табаком и одеколоном, а глаза смотрели так, что хотелось провалиться сквозь землю.
– Ты сегодня какая-то невесёлая, – тихо сказал он. – Обидел я тебя днём? Прости, если что не так. Я по-простому, без умысла.
– Всё хорошо, Ваня, – ответила Тая. – Я не обиделась.
– Ну и ладно. А хочешь, завтра покажу тебе одно место? – вдруг предложил он. – Там, за лесом, есть полянка, земляники полно. Мать просит набрать на варенье. А я один не управлюсь.
Тая улыбнулась:
– Землянику я люблю. Только бабушку предупрежу.
– Вот и договорились, – обрадовался Иван. – После обеда зайду.
Танец кончился, но он не отпустил её руку, а повёл к скамейке. Они сели рядом, и вокруг сразу зашептались. Катюша метала глазами молнии.
– Слушай, – начал Иван нерешительно, – а ты правда хочешь уехать? Совсем?
Тая вздохнула:
– Не знаю, Ваня. Хочу, но как уедешь, если родители не пускают? Да и... – Она запнулась и посмотрела на него. – Тут тоже многое держит.
Он понял по-своему, просиял:
– Значит, не всё потеряно. А то я думал, ты меня за скучного деревенского мужика держишь, который только о коровах и думает.
– Нет, – покачала головой Тая. – Ты не скучный. Просто...
Она не договорила. Как объяснить, что в ней живёт тоска по дороге, по стуку колёс, по ветру в лицо? Иван никогда этого не поймёт.
На следующий день они пошли за земляникой. Лес встретил их прохладой и птичьим гомоном. Иван шёл впереди, раздвигая ветки, и то и дело оборачивался – не отстала ли. А Тая собирала ягоды в лукошко и украдкой разглядывала его широкую спину, тёмные волосы, выбившиеся из-под кепки.
Поляна и правда оказалась усыпана алой земляникой. Они сели на траву, принялись собирать. Иван вдруг спросил:
– А помнишь, как ты маленькая была, всё за дядей Лёшей бегала, про поезда расспрашивала?
– Помню, – улыбнулась Тая. – Я тогда решила, что обязательно стану проводницей. А он мне говорил, что девчонка должна о куклах думать.
– Глупости это, – неожиданно сказал Иван. – Каждый о своём мечтать волен. Вот я, например, в детстве хотел лётчиком стать. А война пришла, отец погиб, пришлось за главного оставаться. Какие уж тут лётчики...
Он помрачнел, замолчал. Тая впервые увидела в его глазах тень боли.
– Прости, Ваня, – тихо сказала она. – Я не знала.
– Да чего уж там, – махнул он рукой. – Все тогда горе мыкали. Ты вон тоже не сладко жила.
– Жили как все, – согласилась Тая. – А всё равно хорошо. Потому что вместе.
Иван посмотрел на неё долгим взглядом, потом вдруг взял её руку в свою:
– Тая, ты это... если захочешь уехать, я держать не буду. Но знай: здесь у тебя всегда будет дом. И человек, который... ну, в общем, всегда рад тебя видеть.
У Таи перехватило дыхание. Она не знала, что ответить. А он уже отпустил руку и снова принялся собирать ягоды, будто ничего не случилось.
Вечером, вернувшись домой, она долго не могла уснуть. Ворочалась, смотрела в окно на звёзды, и думала о Ване. О том, какой он на самом деле не такой, каким кажется. И о том, что, может быть, ради такого человека стоит и мечтой поступиться?
А наутро случилось то, что перевернуло всё.
***
Утро в Березняках началось с тумана. Он стелился по низинам, цеплялся за крыши домов и никак не хотел уходить, даже когда солнце поднялось выше леса. Тая вышла на крыльцо с кружкой парного молока, вдохнула сырой утренний воздух и вдруг поняла: сегодня что-то будет. Предчувствие тяжёлым комом застряло где-то под сердцем.
– Тая! – крикнула из дома мать. – Сбегай на почту, узнай, нет ли нам письма от тётки Агафьи. Она уж второй месяц обещала написать, а всё нету.
– Ладно, мам, – отозвалась Тая и, допив молоко, накинула платок.
Почта располагалась в центре посёлка, в небольшом деревянном домике с синей вывеской. Туда как раз привезли свежие газеты, и у крыльца уже толпился народ. Тая протиснулась внутрь, поздоровалась с почтальонкой тётей Клавой.
– Таюшка, а тебе как раз письмо есть! – заулыбалась та. – Не от тётки, правда, а издалека. Гляди-ка, штемпель московский!
Тая удивилась: кто бы мог писать ей из Москвы? Она взяла конверт, повертела в руках. Обратного адреса не было, только фамилия – Смирнова. Никакой Смирновой Тая не знала.
– Может, ошибка? – спросила она.
– Адрес точно твой, – пожала плечами тётя Клава. – Читай давай, не томи.
Тая отошла к окошку, разорвала конверт. Внутри лежал сложенный вчетверо листок, исписанный мелким, но разборчивым почерком.
"Здравствуй, Таисия! – начиналось письмо. – Пишет тебе Мария Смирнова, вдова твоего дяди Алексея Репина. Да, ты не ослышалась, я была женой твоего дяди Лёши, о существовании которой вы, скорее всего, не знали. Мы познакомились в сорок третьем, когда он приезжал в Москву за новым паровозом. Расписались тайно, потому что война, потому что боялись не успеть. А потом он уехал, и через полгода я получила похоронку. А вместе с ней – известие, что осталась одна с ребёнком. Твоим двоюродным братом, Таисия. Его зовут Коля, ему сейчас семь лет.
Я долго молчала, не знала, как вам написать, боялась. Но Коля растёт, спрашивает про отца, а я не могу ему даже фотографии показать – не успели мы сняться. А недавно разбирала вещи Алексея и нашла ваши семейные фотографии, адрес на конверте. Решилась написать.
Тая, я понимаю, как это неожиданно. Но если можешь, ответь. Коле очень нужна семья. И мне, если честно, тоже. Я работаю проводницей на железной дороге, живу в общежитии. Тяжело одной, но не жалуюсь. Только тоска по родной душе заела.
Буду ждать весточки. Москва, депо станции Сортировочная, общежитие №3, комната 12. Смирнова Мария.
P.S. Твой дядя очень любил рассказывать о тебе. Говорил, ты такая же, как он, – с железной дорогой в сердце".
Тая перечитала письмо дважды, прежде чем смысл до неё дошёл. Дядя Лёша... У него была жена? И сын? Почему он никогда не говорил? Почему никто не знал?
Руки её дрожали. Она сунула письмо в карман, вышла на улицу и села на лавочку. Мир вокруг вдруг изменился. Оказывается, где-то далеко, в Москве, живёт женщина, которая была женой её любимого дяди. И мальчик, её двоюродный брат. Сирота при живых родственниках.
– Тая, ты чего сидишь, белая как мел? – окликнула её тётя Клава, выглянув из дверей. – Плохо тебе?
– Нет, всё хорошо, – через силу улыбнулась Тая. – Спасибо, тёть Клав.
Она побрела домой, но не по главной улице, а в обход, через железнодорожную насыпь. Хотелось побыть одной, осмыслить. Села на траву, глядя на убегающие вдаль рельсы.
Проводница... Женщина работает проводницей. И ничего, живёт, растит сына. Значит, не такая уж неподходящая эта работа для женщины, как все вокруг твердят? Или Марии просто повезло?
Вечером, когда мать начала расспрашивать про письмо, Тая отмахнулась – сказала, что от подруги из соседней деревни. Сама не знала, почему скрыла. Наверное, боялась, что мать запретит отвечать, велит забыть. А Тая уже твёрдо решила: ответит. Обязательно.
Она написала письмо в ту же ночь, при свете керосиновой лампы, когда все уснули. Писала долго, перечёркивала, начинала заново. Хотелось рассказать о себе, о Березняках, о том, как они жили с дядей Лёшей, как он приезжал, как рассказывал о поездах. И ещё – расспросить о Москве, о работе проводницей, о том, трудно ли, страшно ли, стоит ли мечтать об этом.
Утром, до того как мать проснулась, она сбегала на почту и отправила письмо. Сердце колотилось, как бешеное. Теперь оставалось только ждать.
А ждать пришлось недолго. Через две недели, когда Тая уже начала отчаиваться, тётя Клава сама прибежала к ним во двор:
– Тая, тебе телеграмма! Срочная! Из Москвы!
У Таи подкосились ноги. Телеграмма – это же что-то случилось? Она развернула бланк дрожащими руками.
"ПРИЕЗЖАЙ СРОЧНО КОЛЯ БОЛЕН ТЫ НУЖНА АДРЕС ТОТ ЖЕ МАРИЯ"
Мать заглянула через плечо:
– Что за Мария? Что за Коля? Тая, объясни немедленно!
И Тае пришлось рассказать всё. Про дядю Лёшу, про его тайную жену, про двоюродного брата, про письма. Нина слушала, и лицо её становилось то бледным, то красным.
– Значит, у Алексея была семья, а он молчал? – глухо спросила она. – Почему? Мы бы приняли, помогли...
– Не знаю, мам. Война, наверное. Боялся. Или не успел сказать.
– А теперь ты собралась ехать? Одна? В Москву?
– Мам, там ребёнок болеет. Мой брат. Я должна.
Нина всплеснула руками, заплакала, запричитала. Прибежала бабушка, тоже всполошилась. А вечером пришёл Иван – прослышал от соседей, что у Репиных что-то стряслось.
Тая сидела на крыльце, комкая в руках телеграмму. Иван сел рядом, молча закурил.
– Слышал, ты уезжаешь, – сказал он наконец.
– Ненадолго, – ответила Тая. – Помочь надо. Ребёнок болеет.
– В Москву?
– Да.
Иван долго молчал, пуская дым в вечернее небо. Потом резко затушил папиросу о каблук:
– Я с тобой поеду.
Тая изумлённо обернулась:
– Ты? Зачем?
– Затем, что одной девушке в Москве делать нечего. Мало ли что. А я отпрошусь на работе, скажу – по личным делам. Не впервой.
– Ваня, не надо...
– Надо, – отрезал он. – Я сказал, значит, поеду. Не обсуждается.
Тая хотела возразить, но вдруг почувствовала такую благодарность, что слёзы навернулись на глаза. Рядом с ним было спокойно, надёжно. И даже Москва уже не казалась такой пугающей.
Через три дня они сели на поезд. Тот самый, на который Тая столько лет смотрела издалека. Вагон был обшарпанный, пахло углём и махоркой, но для Таи это был запах сбывшейся мечты. Она прильнула к окну, ловя каждый проплывающий мимо столб, каждый перелесок, каждую деревушку.
Иван сидел напротив, смотрел на неё и улыбался:
– Счастливая?
– Очень, – выдохнула Тая. – Спасибо тебе, Ваня.
Он только рукой махнул, мол, не за что.
В Москву прибыли ранним утром. Город встретил их грохотом, толчеёй, незнакомыми запахами. Тая растерянно озиралась по сторонам, цепляясь за Иванову руку. Он тоже выглядел напряжённым, но вида не подавал.
Станция Сортировочная оказалась на окраине, среди путей, пакгаузов и старых паровозов. Общежитие – длинное серое здание с облупившейся штукатуркой. Дверь в двенадцатую комнату им открыла женщина лет тридцати, худая, бледная, с красными от бессонницы глазами.
– Мария? – спросила Тая.
– Тая? – всхлипнула женщина и вдруг разрыдалась, прижимая руки к груди. – Господи, приехала... А Коля... Коля в больнице. Вчера увезли, температура под сорок, врачи говорят – воспаление лёгких. Я одна, сил нет...
Она осела бы на пол, если бы Иван не подхватил её под руки и не усадил на табурет. Тая металась по крошечной комнатушке, не зная, что делать. А потом вдруг остановилась и сказала твёрдо:
– Веди меня в больницу. Я с ним останусь. Я его сестра, имею право.
Мария подняла на неё заплаканные глаза:
– Правда? Останешься?
– Правда.
Иван шагнул вперёд:
– Я с вами.
Так они втроём и отправились в больницу – городскую, детскую, куда Марию пускали только по часам. Но когда главврач узнал, что приехала родная сестра мальчика из далёкого посёлка, что мать одна бьётся, смягчился и разрешил Тае дежурить.
Колю она увидела через стекло – маленького, бледного мальчика с тёмными, как у дяди Лёши, волосами, который метался в жару и что-то бормотал. Сердце Таи сжалось до боли. Это же её кровь. Её родной человек.
Она дежурила три дня и три ночи, почти не спала, поила Колю с ложечки, меняла компрессы, читала вслух сказки, когда он приходил в себя. Иван всё это время был рядом – то в больничном коридоре, то в общежитии, куда они с Марией возвращались на несколько часов. Он таскал передачи, договаривался с врачами, успокаивал Марию.
А на четвёртый день Коля открыл глаза и отчётливо спросил:
– Ты кто?
– Я Тая, – улыбнулась девушка сквозь слёзы. – Твоя сестра.
Мальчик подумал, наморщил лоб:
– А у меня есть сестра?
– Теперь есть.
Он помолчал, потом слабым голосом попросил:
– А почитаешь ещё?
Тая раскрыла книжку, которую принесла Мария, и начала читать. Коля заснул, держа её за палец.
Вечером, когда Иван пришёл сменить её на посту, Тая вышла в коридор и вдруг разрыдалась – впервые за все эти дни. Он обнял её, прижал к себе, гладил по голове и шептал:
– Ну что ты, что ты... Всё же хорошо. Поправляется Коля. Ты молодец. Я так тобой горжусь...
А она плакала и не могла остановиться. От усталости, от счастья, от того, что её мечты вдруг перестали быть просто мечтами. И от того, что рядом с ней – самый надёжный человек на земле.
Через неделю Колю выписали. Мария, Тая и Иван привезли его в общежитие, устроили маленький праздник – с пирожками, которые Мария испекла на общей кухне, и с чаем из жестяных кружек. Коля сидел на кровати, обложенный подушками, и не сводил глаз с Таи.
– А ты останешься? – спросил он вдруг.
Тая замерла.
– У неё дома семья, – тихо сказала Мария. – Родители, бабушка. Она не может остаться.
– Почему? – Коля нахмурился. – А я думал, сестры всегда с братьями живут.
В комнате повисла тяжёлая тишина. Тая смотрела на мальчика, на Марию, на Ивана, и понимала: назад дороги нет. Вернее, есть, но если она уедет, то предаст. Предаст эту крошечную семью, которая только начала обретать очертания.
– Я не знаю, Коля, – сказала она честно. – Мне нужно подумать.
Ночью они с Иваном сидели на скамейке у общежития, смотрели на звёзды, которые здесь, в Москве, были какими-то блёклыми, не то что в Березняках.
– Ты хочешь остаться, – сказал Иван. Это был не вопрос.
– Да, – ответила Тая. – Хотя бы на время. Пока Коля не окрепнет, пока Мария не встанет на ноги. Она совсем одна, Ваня. А я им нужна.
– А я? – тихо спросил он. – Я тебе нужен?
Тая повернулась к нему, взяла его руку в свои:
– Ты мне очень нужен, Ваня. Но пойми: там, в Березняках, у тебя работа, дом, мать. Ты не можешь бросить всё и остаться здесь из-за меня.
– Могу, – отрезал он. – Если ты остаёшься, я остаюсь тоже.
– Ваня...
– Я сказал. Найду работу, устроюсь. Не впервой. Мы вместе, Тая. Поняла? Вместе.
Она смотрела на него и видела в его глазах ту же твёрдость, с какой он вёл паровозы, ту же надёжность, с какой нёс её чемодан на вокзале. И вдруг поняла: это и есть судьба. Не та, о которой мечталось в детстве, а другая – настоящая, живая, с чужим больным мальчиком, с уставшей женщиной-проводницей, с этим упрямым, любящим мужчиной рядом.
– Хорошо, – сказала она. – Вместе.
Иван обнял её, и впервые Тая не отстранилась, а прильнула к нему, чувствуя, как уходит страх и остаётся только покой.
Утром они отправили телеграмму в Березняки: "Остаёмся в Москве временно Коля болен нужна помощь Пишите подробности Тая". А вечером Мария, вернувшись с дежурства, принесла новость: в депо требуются рабочие руки. Иван может пойти слесарем – опыт у него есть. А для Таи есть место в столовой, но Мария договорилась: если Тая захочет, её могут взять ученицей проводника. Через полгода, после стажировки, она сможет выходить в рейсы.
– Правда? – ахнула Тая.
– Правда, – улыбнулась Мария. – Ты же теперь наша, железнодорожная.
Коля, услышав это, захлопал в ладоши и тут же закашлялся. Тая кинулась к нему, поправила подушку, погладила по голове:
– Тише ты, егоза. Всё хорошо.
А в голове уже кружились мысли: проводница. Настоящая. Совсем скоро она будет ездить по стране, видеть те самые картинки, о которых мечтала. И при этом оставаться с теми, кто стал ей родным.
Только одно тревожило: как отнесётся мать? Что скажет отец? И что будет с ними с Иваном в этом огромном, незнакомом городе?
Но Иван, словно прочитав её мысли, сжал её руку и шепнул:
– Не бойся. Прорвёмся.
И Тая поверила.
***
В Березняки Тая и Иван вернулись через две недели. Поезд прибывал ранним утром, и посёлок ещё спал, укутанный туманом, только петухи перекликались за огородами да где-то брехала собака. Тая сошла на перрон и замерла: всё было таким родным и одновременно чужим, будто она отсутствовала не две недели, а целую жизнь.
– Ну что, пошли? – Иван взял её за руку. – Чего бояться? Свои же люди.
– Свои, – эхом отозвалась Тая, но ноги словно приросли к земле.
Она знала, что разговор с родителями будет тяжёлым. Телеграмму они отправили, но ответа не получили – то ли обиделись, то ли не захотели отвечать. Иван тоже переживал: его мать, баба Люба, осталась одна, а он теперь собирался в Москву. Да и работа – Иван был бригадиром, на хорошем счету, просто так его никто не отпустит.
Они пошли сначала к Тае. Дом Репиных стоял на окраине, у самого леса. Мать Таи, Нина, уже возилась во дворе – задавала корм курам. Увидев дочь, она выпрямилась, вытерла руки о фартук и замерла.
– Мам... – начала Тая.
Нина молчала. Потом медленно подошла, вгляделась в лицо дочери и вдруг размахнулась и ударила её по щеке. Не сильно, но звонко.
– Это за то, что сбежала, не сказавшись толком, – глухо произнесла она. – Это за то, что врала про письма. И это, – она размахнулась снова, но Иван перехватил её руку.
– Тётя Нина, не надо. Тая правду сказала – там ребёнок при смерти был. Её брат. Неужто вы бы не поехали?
Нина отдёрнула руку, посмотрела на Ивана зло:
– А ты чего встрял? Не твоего ума дело. Иди отсюда, пока цел.
– Не пойду, – спокойно ответил Иван. – Мы теперь вместе. Я с Таей в Москву поеду. Работать.
Нина побелела:
– Что значит – вместе? Ты что, с ума сошёл? Вы что, сговорились? Да как ты, Таисия, могла? Мы тебя растили, кормили, а ты? Чужую тётку нашла, чужих людей, а своих бросить решила?
– Мам, они не чужие, – Тая с трудом сдерживала слёзы. – У дяди Лёши сын остался. Мой брат. Сирота при живых. И Мария – она одна, работает сутками, Коля болеет. Им помощь нужна. А я... я проводницей пойду учиться. Понимаешь? Сбудется моя мечта.
– Мечта! – Нина сплюнула под ноги. – Дурь твоя, а не мечта. Проводница – это не профессия, это скитание. Мужа своего ты этим не удержишь, – она кивнула на Ивана. – А этот-то чего увязался? Мать родную бросил ради тебя? Стыдоба!
– Тётя Нина, – вмешался Иван, – я мать не бросаю. Я работать уеду, деньги посылать буду. И она не одна – у неё соседи, подруги. А Тая... мы вместе решили. Люблю я её.
Это прозвучало так просто и так весомо, что Нина замолчала. Тая подняла на Ивана удивлённые глаза – он ни разу не говорил ей этих слов. А он стоял, смотрел на неё и улыбался своей спокойной, надёжной улыбкой.
– Любишь, говоришь? – переспросила Нина. – А жить где будете? В общежитии? С чужими людьми?
– Найдём, – ответил Иван. – Не пропадём.
Из дома вышла бабушка, опираясь на палку. Она подошла к Тае, обняла её сухими, тёплыми руками:
– Вернулась, девонька. Живая. Ну и ладно. Остальное – переживём.
– Бабуля, ты прости меня... – всхлипнула Тая.
– За что прощать? За то, что живая и добрая? Глупая ты, Таюшка. Мать твоя от страха злится – боится за тебя, потерять боится. А ты выросла. Крылья расправила. Лети, раз сила есть.
Нина всхлипнула и ушла в дом, хлопнув дверью. Бабушка вздохнула:
– Погорячилась, отойдёт. Ты зайди, поешь с дороги. А ты, Ваня, иди к себе, мать небось ждёт не дождётся.
Иван кивнул, сжал руку Таи и ушёл.
Дома его ждал разнос. Баба Люба, узнав о решении сына, сначала заплакала, потом начала кричать, потом снова плакать. Соседи за стенкой, слыша шум, только вздыхали – не первый раз в Березняках дети уезжали в город, но чтоб такой справный, такой уважаемый, как Иван Зимин, – это было в диковинку.
– Ты что, дурной? – причитала мать. – У тебя здесь дом, работа, почёт. Бригадир! А там, в Москве, кто ты? Шестёрка? Будешь чужим людям кланяться, впроголодь жить?
– Не впроголодь, мам. Работу обещали. В депо.
– В депо! – всплеснула руками баба Люба. – Да у нас своё депо есть, ближе к дому! А ты за тридевять земель собрался из-за девки, которая тебя и не любит, поди?
– Любит, – твёрдо сказал Иван. – И я люблю. Мы вместе решили.
– Вместе... А я? Я тебя растила одна, с малолетства, всё на тебя положила, думала – опора будет в старости. А ты?
– Мам, я помогать буду. Приезжать. Письма писать. Не бросаю я тебя.
Баба Люба махнула рукой и ушла в свою комнату. До вечера они не разговаривали.
А вечером пришла Тая. Баба Люба открыла дверь, посмотрела на неё тяжёлым взглядом, но пустила.
– Садись, раз пришла, – буркнула она.
Тая села на краешек лавки, теребя платок:
– Тётя Люба, я не хотела Вашу жизнь ломать. Честное слово. Если он из-за меня остаться решил, я его отговорю. Вы только не сердитесь.
Баба Люба усмехнулась:
– Отговоришь? Дурная ты, девка. Ваньку моего не переупрямить. Если он решил – сделает. Я его таким вырастила. Сама и виновата.
Она помолчала, потом вздохнула:
– Ты только смотри, не обижай его. Он парень хороший, душевный. Отец у него на войне погиб, мы вдвоём мыкались. Я на трёх работах, а он с шести лет за скотиной ходил, по дому управлялся. Нелёгкая жизнь у парня была. Заслужил он счастье. Если ты его счастье – поезжайте. А если нет... лучше сразу убей, чем мучить.
– Тётя Люба, – Тая встала и низко поклонилась, – спасибо вам за сына. Беречь его буду. Обещаю.
Баба Люба всхлипнула, махнула рукой и вышла из комнаты. А через час пришла к Репиным сама. Долго о чём-то говорила с Ниной на кухне, а под утро женщины вышли к крыльцу, где сидели Тая с Иваном, обнявшись и глядя на звёзды.
– Ладно, – сказала Нина устало. – Езжайте. Но с условием: через год приедете, хоть на неделю. И письма писать каждую неделю. Поняли?
– Поняли, мам, – просияла Тая.
– И если что не так – возвращайтесь. Дом свой всегда примет.
Иван встал, поклонился обеим женщинам:
– Спасибо. Век не забудем.
Через три дня они снова сели на поезд. На этот раз – навсегда. С собой везли два чемодана с нехитрым скарбом, узелок с пирогами и материнское благословение. В глазах у Таи блестели слёзы, но она улыбалась.
В Москве их встретила Мария с Колей. Мальчик совсем поправился, разрумянился, бросился к Тае на шею:
– Тая приехала! Тая! А я думал, ты не вернёшься!
– Вернулась, Коля. И больше не уеду.
Они шли по шумной московской улице, и Тая вдруг поймала себя на мысли, что этот город, такой чужой и гулкий, начинает становиться родным. А рядом – Иван, который нёс её чемодан и поглядывал по сторонам с любопытством.
В общежитии их ждал сюрприз: Мария договорилась, что им с Иваном дадут отдельную комнату – маленькую, тесную, с одним окном во двор, но свою. А ещё – место в депо для Ивана уже утвердили, а Таю зачислили ученицей проводника.
– С понедельника на стажировку, – объявила Мария. – Пойдёшь со мной в первый рейс. Москва – Ленинград. Дальний, но красивый. Увидишь страну.
У Таи перехватило дыхание. Ленинград! Тот самый город, о котором она столько читала, которым восхищалась по картинкам.
– Правда? – выдохнула она.
– Правда. Только учти: работа тяжёлая. Люди разные попадаются, иной раз и ночью не поспишь. Но если душа лежит – выдюжишь.
– Выдюжу, – твёрдо сказала Тая.
Вечером они с Иваном сидели на подоконнике в своей новой комнате, пили чай из жестяных кружек и смотрели на огни большого города.
– Страшно? – спросил Иван.
– Немного, – призналась Тая. – А ты?
– И мне страшно. Но вместе мы справимся, – он обнял её за плечи. – Главное, что мы теперь – семья.
Тая прильнула к нему и вдруг подумала: а ведь всего полгода назад она и представить не могла, что её жизнь так круто изменится. Что мечта о поездах приведёт её в Москву, к новым людям, к новой любви. И что счастье – оно не там, за горизонтом, а здесь, рядом, в этом надёжном мужском плече, в тоненьком голосе Коли за стенкой, в усталой улыбке Марии.
А поезда всё шли и шли мимо – грохотали, сигналили, уносились вдаль. И Тая знала: скоро она будет внутри одного из них. Не пассажиркой, а хозяйкой. Проводницей. Человеком железной дороги.
Но это уже завтра. А сегодня – просто счастье.
Продолжение в Главе 2 (Будет опубликовано сегодня в 17:00 по МСК)
Отдельно благодарю всех, кто поддерживает канал, спасибо Вам большое!
Рекомендую вам почитать также рассказ: