Предыдущая часть:
Наталья молчала, переваривая услышанное. История была дикой, невероятной. Но что-то в ней, в интонациях Дмитрия, в деталях, которые он называл, в его глазах — заставляло сомневаться, что это бред. Она достала из кармана куртки телефон. Сигнал ловился еле-еле, но интернет работал.
— Ваше полное имя? — спросила она.
— Ветров Дмитрий Владимирович, двадцать восемь лет.
Она вбила данные в поиск. Через несколько секунд на экране высветилась новость с местного портала, датированная началом октября: «Внимание, розыск! Пропал Ветров Дмитрий Владимирович, 28 лет. Пациент психиатрической больницы, сбежал в ночь на 3 октября. Страдает острым психозом, бредом преследования, галлюцинациями. Может быть опасен. При обнаружении просьба немедленно сообщить в полицию». К тексту прилагалась фотография — официальная, наверное, из документов. На ней был совершенно другой человек: ухоженный, в деловом костюме, с аккуратной стрижкой и спокойным, уверенным взглядом. Но черты лица, разрез глаз — всё совпадало.
Наталья молча протянула ему телефон. Дмитрий взглянул на экран и горько усмехнулся.
— Ну вот. Теперь вы знаете правду, официальную версию. Я — беглый сумасшедший, опасный для общества. — Он развел руками. — Дверь открыта. Идите. Или звоните в полицию прямо сейчас. Я не буду сопротивляться. Может, так и правда легче будет. Устал я бояться.
Наталья смотрела то на фотографию, то на изможденного человека напротив. У неё с детства была удивительная способность — чувствовать, когда ей врут. Это чутьё не раз выручало её в жизни, помогло и тогда, когда Олег клялся в верности, а она уже знала, что он лжёт. И сейчас это же внутреннее чувство буквально кричало ей: этот человек не лжёт. В его глазах не было безумия. В них была боль, была усталость, было отчаяние. И ещё там теплилась маленькая, почти погасшая искорка надежды.
Наталья убрала телефон в карман и решительно посмотрела на Дмитрия.
— Пойдёмте со мной, — произнесла она тоном, не терпящим возражений.
Дмитрий вздрогнул, будто от неожиданного толчка, и вскинул на неё удивлённый взгляд.
— Что? — переспросил он, не веря своим ушам.
— Я говорю: пойдёмте ко мне домой, — терпеливо, но твёрдо повторила Наталья. — Там и дождётесь, пока ваш крёстный не вернётся. Вы на себя посмотрите: больной, простуженный, истощённый до невозможности. В этой землянке вы просто не протянете до зимы. Синоптики обещали завтра резкое похолодание и дожди, а там, глядишь, и заморозки ударят.
Дима смотрел на неё так, словно она говорила на незнакомом языке, медленно осознавая смысл сказанного.
— Вы... вы правда мне верите? — выдохнул он, и в голосе его прозвучала такая неподдельная, почти детская надежда, что у Натальи защемило сердце.
— Верю, — коротко кивнула она, не отводя взгляда. — Сама не знаю почему, но верю. Может, потому что недавно на своей шкуре испытала, что такое предательство самых близких. А может, потому что вижу ваши глаза. — Она помолчала, подбирая слова. — Я хорошо знаю, как выглядят лживые глаза. Мой бывший муж на меня именно такими и смотрел, когда клялся в верности.
Дима молчал, потрясённый. Он смотрел на эту обычную женщину в резиновых сапогах и клетчатой рубашке, и не мог верить, что такое вообще возможно.
— Но если меня найдут у вас... — начал он, с трудом подбирая слова. — Вас же обвинят в укрывательстве. Это статья, тюрьма.
— Знаю, — спокойно ответила Наталья, поднимаясь с нар и осторожно поправляя закружившуюся голову. — Я готова рискнуть. Вставайте, нужно идти, пока погода совсем не испортилась. Ветер поднялся, чувствуете?
Дима смотрел на неё ещё несколько секунд, а потом медленно, с трудом поднялся на ноги. В груди разливалось странное, давно забытое тепло — не от чая, а от чего-то другого. От того, что ему поверили. Впервые за долгие месяцы.
— Спасибо, — тихо, почти шёпотом произнёс он. — Вы даже не представляете... Спасибо.
Наталья подобрала с земляного пола корзину с грибами — большая часть уцелела — и направилась к выходу. У двери обернулась.
— Как вас называть-то? По-простому.
— Дима, — ответил он, и впервые за долгое время его лицо тронула слабая улыбка. — Просто Дима.
— А я Наташа. — Она протянула ему руку, и он пожал её, чувствуя тепло её ладони. — Пошли, Дима.
Дорога до дома заняла около часа. Наталья уверенно шла впереди, ориентируясь по едва заметным приметам, а Дима плёлся следом, стараясь не отставать и не падать. Несколько раз он останавливался, сгибаясь в приступе надрывного, раздирающего грудь кашля.
— Давно это у вас? — спросила Наталья, оборачиваясь на очередной хриплый звук.
— Недели две, — просипел Дима, вытирая выступившие на глазах слёзы. — Похолодало, а я не подготовился. В землянке сыро, щели везде, ветер гуляет.
Наталья только кивнула и ускорила шаг. Ей хотелось поскорее оказаться дома, заварить ему крепкого чая с мёдом, накормить горячим супом и уложить спать в настоящую кровать. Интуиция кричала ей, что она всё делает правильно, но разум то и дело вставлял свои пять копеек: «Ты в своём уме? Тащишь в дом беглого психа!» Но стоило ей оглянуться и увидеть, как Дима, сгорбившись, держится за деревья, чтобы не упасть, все сомнения улетучивались. Перед ней был не опасный преступник, а больной, измученный человек, которому просто нужна была помощь.
Дом показался за поворотом неожиданно — небольшой, но крепкий, сложенный из тёмного дерева. Когда-то бабушка Натальи обложила его красным кирпичом для тепла, и теперь он стоял, уютно вписавшись в осенний пейзаж.
— Ну вот, пришли, — выдохнула Наталья, открывая скрипучую калитку. — Заходите, не стесняйтесь.
Дима замер у входа, глядя на дом с каким-то благоговейным страхом.
— Наташа, — тихо сказал он. — Вы точно уверены? Ещё не поздно отказаться. Я пойду, правда.
— Я уже сказала: я не из тех, кто мечется, — твёрдо ответила она. — Идёмте.
В доме пахло деревом, теплом печки и чем-то неуловимо домашним — то ли сушёными травами, то ли яблоками. Дима переступил порог и остановился, оглядываясь. Небольшая прихожая, старый половик, вешалка с куртками, полка для обуви. Всё просто, бедно, но чисто и уютно.
— Снимайте куртку, — скомандовала Наталья, стаскивая резиновые сапоги. — Вот тапки, правда, великоваты будут. Олеговы, бывшего мужа. Но всё лучше, чем в носках ходить.
Дима послушно обул огромные для него тапки. Они смешно болтались на ногах, но внутри оказались мягкими и тёплыми.
Наталья провела его на кухню. Просторная, светлая комната с большим окном, выходящим в палисадник. Старый деревянный стол, покрытый выцветшей клеёнкой с цветами, четыре стула вокруг. В углу — настоящая русская печь, которую Наталья растапливала каждое утро. На подоконниках — горшки с геранью, на полках — аккуратные ряды посуды.
— Садитесь, — кивнула Наталья на стул. — Я сейчас чай поставлю.
Дима опустился на стул с такой осторожностью, будто боялся его раздавить. Наталья наполнила чайник водой и поставила на газовую плиту. Пока вода закипала, она достала из шкафа банку с мёдом, нарезала хлеб, выложила на тарелку масло и колбасу.
— Вы когда в последний раз нормально ели? — спросила она, намазывая хлеб маслом.
— Позавчера, — тихо ответил Дима. — Яблоки дикие в лесу нашёл. Кислые, мелкие, но съедобные.
Наталья поставила перед ним тарелку с бутербродами. Дима смотрел на них так, словно это было что-то невероятное, запредельное.
— Ешьте, не стесняйтесь, — мягко сказала она. — Потом я суп сварю, но это позже. А пока перекусите.
Дима взял бутерброд дрожащими руками и осторожно откусил. Потом ещё и ещё. Он ел медленно, тщательно пережёвывая каждый кусочек, будто стараясь растянуть удовольствие. Чайник закипел, и Наталья заварила крепкий чёрный чай, плеснув в кружку мёду и бросив дольку лимона.
— Пейте, — поставила она кружку перед ним. — С мёдом и лимоном. От кашля хорошо помогает.
Дима обхватил кружку обеими ладонями, чувствуя, как тепло растекается по озябшим пальцам. Сделал маленький глоток, зажмурился. Горячий, терпкий, чуть сладковатый напиток обжигал горло, но это было приятное, живительное тепло.
— Спасибо, — прошептал он, открывая глаза. — Вы даже не представляете... Я уже и забыл, каково это — пить горячий чай, сидеть за настоящим столом, чувствовать запах свежего хлеба.
— Теперь вспомните, — улыбнулась Наталья, наливая чай и себе. — И живите здесь, сколько нужно. Пока ваш крёстный не вернётся. Комната есть, еды хватит.
Они пили чай молча. Дима быстро расправился с бутербродами, и Наталья сделала ему ещё два, которые он съел с той же жадной аккуратностью. Потом она встала.
— Пойдёмте, покажу, где вы будете жить. Вам нужно помыться с дороги и отдохнуть как следует.
Она провела его через небольшую гостиную с диваном, креслом и телевизором, мимо ковра с оленями на стене — привет из бабушкиного прошлого — и открыла дверь в маленькую спальню. Узкая железная кровать, покрытая лоскутным одеялом, тумбочка, старый шкаф, окно с кружевными занавесками.
— Здесь бабушка моя жила, — пояснила Наталья. — После неё никто не ночевал. Я сейчас бельё свежее принесу.
Она вышла и через минуту вернулась со стопкой чистого постельного белья. Ловкими, привычными движениями застелила кровать, взбила подушку.
— Ванная там, — кивнула она в сторону коридора. — Колонка газовая, кнопочку нажмёте — и вода горячая пойдёт. Полотенце свежее, мыло, шампунь — всё на полочке. И вот... — она протянула ему стопку мужской одежды. — Вещи бывшего мужа. Должны подойти.
Дима попытался возразить:
— Не надо, я сам постираю... — но Наталья его перебила:
— Не спорьте. Переоденьтесь, помойтесь, а я пока аптечку посмотрю. Там должно быть что-то от простуды.
Дима кивнул, понимая, что спорить бесполезно, да и сил на споры у него просто не осталось. Наталья вышла, прикрыв за собой дверь. Он остался один в маленькой, тёплой, пахнущей лавандой комнате. Посмотрел на кровать — настоящую, с белыми простынями и пуховой подушкой. Сделал шаг, потом другой, и вдруг силы оставили его. Он опустился на край кровати, потом лёг, даже не раздеваясь, и провалился в глубокий, спасительный сон без сновидений. Последний месяц он спал урывками, на жёстких нарах, вздрагивая от каждого шороха. Теперь же тепло и тишина сделали своё дело.
Первые два дня Дима практически не вставал с постели. Организм, который месяц держался на чистом упрямстве, наконец сдался. Температура подскочила до тридцати девяти, и Наталья сбивала её жаропонижающим, которое специально съездила купить в соседний посёлок — в местную аптеку идти побоялась, чтобы не привлекать внимания. Она поила его куриным бульоном, заваривала липовый цвет и чабрец, укутывала тёплым одеялом. Иногда, когда Дима был слишком слаб, чтобы есть сам, она кормила его с ложки, и он послушно глотал горячий суп, чувствуя, как с каждой ложкой возвращаются силы.
На третье утро он проснулся от запаха свежей выпечки. Лежал, вслушиваясь в привычные домашние звуки: негромкий звон посуды на кухне, потрескивание дров в печи, чириканье воробьёв за окном. И не верил, что это реальность. Осторожно сел на кровати, прислушиваясь к себе. Голова не кружилась, ноги держали. Кашель остался, но уже не тот надрывный, раздирающий грудь, а просто лёгкое покашливание. На стуле аккуратно лежала свежая одежда — спортивные штаны и футболка, пахнущие порошком и свежестью. Дима переоделся и вышел на кухню.
Наталья стояла у плиты, помешивая что-то в большой кастрюле. На столе, прикрытый полотенцем, остывал яблочный пирог. Она была в простом домашнем платье, волосы небрежно собраны в пучок, на щеке — белая полоска муки. Увидев Диму, она обернулась и тепло улыбнулась:
— О, проснулись! Как самочувствие?
— Лучше, — ответил он, присаживаясь за стол и чувствуя лёгкую слабость в мышцах. — Намного лучше. Наташа, спасибо вам огромное. За всё. Я даже не знаю, как...
— Да бросьте вы, — смутилась она, отворачиваясь к плите. — Не могла же я оставить вас там умирать. Завтракать будете?
— С удовольствием.
Она поставила перед ним тарелку с густой овсяной кашей, щедро сдобренной маслом и политой мёдом, нарезала свежего хлеба, налила кружку горячего чая. Дима ел медленно, смакуя каждый кусочек. Обычная овсянка казалась ему изысканнейшим блюдом после месяца холодных консервов и кислых яблок.
— Наташа, — начал он, когда тарелка опустела. — Я понимаю, что сижу у вас на шее, но не могу просто лежать и ничего не делать. Позвольте мне помочь по хозяйству. Дрова поколоть, забор починить, что-то отремонтировать. Не хочу быть нахлебником.
Наталья окинула его оценивающим взглядом:
— Вы уверены? Температура только вчера спала.
— Уверен, — твёрдо ответил Дима. — Мне нужно двигаться, иначе я с ума сойду от безделья и мыслей.
— Хорошо, — согласилась Наталья. — Но уговор: если почувствуете слабость — сразу отдыхать. Договорились?
— Договорились.
И Дима взялся за работу. Сначала починил скрипучую дверь в сарае — просто нашёл в ящике с инструментами маслёнку и смазал петли. Потом заметил сгнившую доску на крыльце, вытащил её и прибил новую, отыскав подходящую в куче старых досок за сараем. Подлатал дыру в заборе, где соседская собака уже начала делать подкоп. С каждым днём он чувствовал, как возвращаются силы, как мышцы наливаются энергией. К концу недели Дима уже легко управлялся с колуном, наколов целую гору дров и аккуратно сложив их под навесом. Починил покосившийся забор, вбив новые колья и натянув проволоку. Удивительно, но всё, за что он брался, получалось легко и складно, хотя раньше он никогда не занимался подобными делами. Руки словно сами знали, что и как делать.
Наталья часто наблюдала за ним из окна кухни и не переставала удивляться. Этот измождённый, больной человек, которого она привела из леса, оказался на редкость умелым и трудолюбивым. Он не просто отбывал повинность — он работал с душой, старательно, основательно, как для себя.
Вечерами они сидели на кухне, пили чай и разговаривали. Обо всём на свете: о жизни, о мечтах, о прошлом. Дима рассказывал о своей жизни в Штатах, об учёбе в университете, о работе в архитектурной мастерской. О том, как мечтал когда-нибудь построить собственный дом — на берегу моря, с большими окнами и просторной террасой. И о том, как невыносимо скучал по отцу, как жалел, что они так мало времени провели вместе.
Наталья слушала и рассказывала о себе. О том, как встретила Олега, как поверила в его улыбку и уверенность. О том, как постепенно, год за годом, эта уверенность превращалась в самоуверенность, а улыбка — в снисходительную усмешку. О том, как она чувствовала, чувствовала кожей, что что-то не так, но боялась себе в этом признаться.
— Знаете, что самое обидное? — говорила она, обхватив ладонями остывающую кружку. — Не то, что он изменил. Люди слабы, всякое бывает. А то, что он врал мне каждый день. Смотрел в глаза, целовал на ночь, говорил: «Я тебя люблю». И при этом врал. А я... я же чувствовала, но убеждала себя, что мне кажется.
— Я понимаю, — тихо отвечал Дима. — Я тоже не хотел верить, что Елена способна на такое. Думал: нет, не может человек быть настолько расчётливым и жестоким. Убедил себя, что я просто параноик, ревную отца. А когда понял... было уже поздно.
Они замолкали, и в тишине слышно было только, как за окном шумит ветер да потрескивают дрова в печи.
— А вы никогда не были женаты? — спросила как-то Наталья.
— Нет, — покачал головой Дима. — Отношения, конечно, были. Но до брака как-то не доходило. То работа, то карьера, то планы. Всё казалось: вот сейчас, ещё немного, и тогда... А потом отец заболел, и стало совсем не до личной жизни.
— Не жалеете? — тихо спросила Наталья, глядя на него поверх кружки.
Дима смотрел на неё — на усталое, но такое родное лицо, на русые прядки, выбившиеся из небрежного пучка и падающие на лоб, на её серые, с доброй искоркой глаза. Он молчал несколько секунд, собираясь с мыслями, а потом тихо произнёс:
— Раньше я как-то не задумывался об этом. Не жалел, и всё. А вот сейчас... сейчас даже не знаю, что и ответить. — В его голосе появилась какая-то новая, мягкая нотка, и он смотрел на неё так пристально и тепло, что Наталья невольно отвела взгляд в сторону.
Она почувствовала, как предательский румянец заливает щёки, а сердце вдруг забилось быстро-быстро, словно пытаясь выскочить из груди. Чтобы скрыть внезапное смущение, Наталья резво вскочила из-за стола, опрокинув едва ли не стул.
— Я... мне нужно глянуть, как там печь, — быстро пробормотала она, не глядя на Диму. — Кажется, дрова уже почти прогорели, надо подбросить.
Она выскочила из кухни, оставив его одного. Дима смотрел ей вслед, и в душе его разрасталось тёплое, давно забытое чувство. Он понимал это состояние: он влюблялся. Влюблялся в эту удивительную женщину, которая не побоялась опасности, поверила ему, привела в свой дом и просто спасла. Ему нравилось всё: как она сосредоточенно хмурит лоб, читая новости в телефоне, как тихонько мурлычет себе под нос какую-то незатейливую мелодию, когда возится на кухне, как заливисто смеётся над его не всегда удачными шутками. Но говорить об этом сейчас, признаваться в своих чувствах — нет, нельзя. Он же беглец, человек без будущего, без имени, без прав, который просто висит у неё на шее тяжким грузом. Что он может ей дать? Одни только проблемы, риск и вечный страх. Сначала нужно разобраться со своей жизнью, встретиться с крёстным, доказать всему миру, что он не сумасшедший, вернуть своё честное имя — и только тогда, если она захочет его ждать, если согласится...
А Наталья тем временем стояла у печи, тупо глядя на догорающие угли, и думала о том же самом. О том, как каждый раз, когда Дима входит в комнату, её сердце пускается вскачь. Как ей нравится наблюдать за ним из окна, когда он работает во дворе — сосредоточенный, серьёзный, уверенный в каждом движении. Как приятно сидеть с ним вечерами на кухне, пить чай и разговаривать обо всём на свете. Но страх перед новыми отношениями, перед новой болью был слишком силён. Олег ранил её так глубоко, так подло, что эта рана ещё даже не начала толком заживать. Как можно снова довериться мужчине? Как поверить, что это не очередной обман, не красивая иллюзия, за которой последует жестокое разочарование?
Так они и жили дальше — рядом, но не вместе. Помогали друг другу, заботились, но боялись сделать первый шаг и признаться в том, что чувствуют. Дни сменялись днями, недели — неделями. Октябрь потихоньку подходил к концу. За окном всё чаще лил холодный дождь, ветер зло срывал с деревьев последние, пожухлые листья, а по ночам уже вовсю хозяйничали заморозки, выбеливая инеем траву и крыши.
Дима за это время окончательно окреп и восстановился. Кашель прошёл бесследно, щёки покрылись здоровым румянцем, а в глазах появился живой, энергичный блеск. Он побрился, аккуратно подстригся — Наталья отыскала в чулане старую машинку для стрижки, которую когда-то оставил Олег. И теперь перед ней снова был тот самый молодой, привлекательный мужчина, что и на фотографии из новостного розыска — только немного осунувшийся после пережитого.
Однажды вечером, когда они по обыкновению сидели на кухне за вечерним чаем с яблочным пирогом, Дима достал из кармана мятый, исписанный мелким почерком листок и протянул его Наталье.
— Вот, — сказал он, и в голосе его звучало едва сдерживаемое волнение. — Это адрес Алексея Ивановича. Моего крёстного. Я тут прикинул: по моим подсчётам, он уже должен был вернуться из своей командировки. Думаю... может быть, ты смогла бы съездить к нему? Рассказать всё, что знаешь обо мне? Я понимаю, что прошу многого, но больше обратиться не к кому.
Наталья взяла листок, разгладила его на столе и прочитала: «Леснов Алексей Иванович, улица Садовая, дом пятнадцать, квартира двадцать три».
— Ты уверен, что он нам поможет? — спросила она, поднимая на Диму серьёзный взгляд. — Вдруг он не захочет ввязываться в эту историю? Всё-таки ты официально беглый психически больной, а он человек пожилой, уважаемый...
— Уверен, — твёрдо перебил её Дима. — Папа ему доверял, как самому себе. Всегда говорил: «Дима, если случится что-то страшное, если меня не станет, а тебе понадобится помощь — иди только к Алексею. Он не подведёт, не предаст». Я знаю, что он поможет.
— Хорошо, — кивнула Наталья, пряча листок в карман халата. — Тогда завтра же с утра и съезжу. Расскажу ему всё без утайки.
Дима посмотрел на неё с такой благодарностью, что у Натальи опять защемило сердце.
— Спасибо тебе, Наташа. За всё. За то, что не побоялась, за то, что приютила, за то... что ты просто есть на этом свете.
Наталья мягко улыбнулась, чувствуя, как от его слов разливается внутри приятное тепло.
— Я же тебе говорила: я не из тех, кто бросает дело на полдороге. Кстати, Дима, — она вдруг подалась вперёд, — а давай уже перейдём на «ты» окончательно? А то живём под одной крышей столько времени, а всё друг другу выкаем. Смешно даже.
Дима рассмеялся, и в его смехе она услышала облегчение.
— Я только за, если честно. Ты для меня, Наташа, стала самым близким человеком. Ближе, наверное, чем кто-либо.
Они сидели за столом, глядя друг другу в глаза, и в воздухе между ними повисло то особенное, тревожное и сладкое напряжение, которое возникает, когда два человека чувствуют одно и то же, но оба боятся произнести это вслух.
Продолжение: