Первое, что почувствовала Наталья Орлова, когда сознание начало возвращаться, — это холод. Липкий, пронизывающий, он, казалось, пробрался под одежду и добрался до самых костей. Веки с трудом поднялись, и перед глазами поплыло неясное пятно, которое постепенно обрело очертания низкого, сложенного из грубых досок потолка. Несколько секунд она просто лежала, пытаясь сообразить, где находится и почему вокруг так сыро и темно. Единственный источник света — маленькое окошко под самым потолком — было настолько затянуто плотной паутиной, что сквозь неё пробивался лишь тусклый, болезненный свет.
Голова просто раскалывалась. Наталья осторожно, стараясь не делать резких движений, поднесла руку к затылку и тут же поморщилась от боли — пальцы нащупали увесистую, болезненную шишку. Память возвращалась не сразу, а мучительными обрывками: осенний лес, полная корзина грибов, потом странная землянка и мужчина с каким-то диким, безумным взглядом. Сердце пропустило удар, и в груди мгновенно всколыхнулась ледяная волна паники. Где она сейчас? Что произошло после той встречи? Но чтобы понять, как она оказалась в этой страшной ситуации, нужно вернуться к самому началу — к тому самому октябрьскому утру, когда её жизнь сделала ещё один неожиданный и пугающий поворот.
Три месяца назад для Натальи закончилась целая эпоха. Она поставила подпись под документами о разводе, подводя черту под семилетним браком, который, как оказалось, был лишь иллюзией. Её муж Олег, человек, которому она доверяла и с кем делила быт, оказался банальным предателем. Два года он тайно встречался с секретаршей из соседнего отдела, и только когда та забеременела, он собрал вещи и ушёл, даже не потрудившись объясниться. Ни скандала, ни слёзных оправданий — просто исчез из её жизни.
Тот вечер, когда она всё узнала, врезался в память до мельчайших подробностей. Она вернулась домой после работы, уставшая, но с пакетами продуктов для ужина — Олег очень любил её фирменную мясную запеканку. На кухонном столе, рядом с её любимой кружкой, лежала сложенная вчетверо записка. Всего одна короткая, обжигающе-равнодушная строчка: «Прости, я ухожу к Лене. У неё будет ребёнок». Семь лет совместной жизни, общие планы, её забота — всё это уместилось в одной фразе. Наталья тогда застыла посреди кухни с пакетами в руках, не в силах даже пошевелиться. Минут двадцать она просто стояла, глядя в одну точку, а потом молча высыпала продукты в мусорку и на трое суток словно провалилась в чёрную пустоту, зарывшись лицом в подушку и отключив телефон.
А когда первый, самый острый шок прошёл, и в голове начал проклёвываться здравый смысл, она поняла главное: оставаться в этом городе, в их общей квартире, где каждый угол пропитан воспоминаниями об Олеге, у неё просто не получится. Здесь не построить новую жизнь. И тогда мысли сами собой обратились к Берёзовке — маленькому посёлку, где прошло её детство и юность, откуда она когда-то так стремилась уехать в большой город. Там, в этом забытом Богом месте, остался бабушкин дом, доставшийся ей по наследству два года назад. Дом, который она любила безотчётной, щемящей любовью.
Уволилась она легко, без сожалений. Квартиру продала быстро, словно сама судьба подталкивала её к этому шагу — ведь изначально родители уговорили купить эту квартиру именно здесь, в городе, который так и не стал для неё родным. А теперь она покидала его без капли жалости. Переезд прошёл на удивление гладко и быстро, как будто кто-то свыше расчищал ей дорогу к новой жизни. И вот уже почти месяц Наталья обживалась в Берёзовке, приводя в порядок старый, но всё ещё крепкий, с удобствами и котловым отоплением дом. Она дышала свежим, чистым воздухом и понемногу приходила в себя, привыкая к тишине и покою.
В то октябрьское утро она проснулась от солнечного луча, который пробился сквозь ситцевые занавески и упал прямо на лицо. Потянувшись в кровати, Наталья повернула голову к окну. День выдался на удивление погожим — для октября такое случалось нечасто. Небо было чистым, ярко-голубым, и лишь на самом горизонте темнела узкая полоска облаков. На кухне, включив старенький радиоприёмник, она услышала прогноз: синоптики обещали солнечную погоду с температурой до двенадцати градусов тепла, но предупреждали, что уже завтра резко похолодает, пойдут затяжные дожди, а ближе к ночи возможен даже мокрый снег.
Наталья задумчиво размешивала сахар в чашке с растворимым кофе. В планах на сегодня была генеральная уборка двора перед зимой — бабушка всегда учила её, что к холодам нужно готовиться заранее, наводить порядок, чинить, что разладилось. Но смотреть на такое роскошное солнце и думать о ворохе листьев и старых досках было просто невозможно. А бабушка часто повторяла: «Наташа, в лес ходить — это не работа, это для души отдых». И решение пришло само собой. Двор никуда не денется, а вот грибной сезон вот-вот закончится. Да и в лесу она всегда чувствовала себя необыкновенно легко, словно напитывалась от земли какой-то древней, спокойной силой.
Быстро позавтракав овсянкой с мёдом, Наталья натянула старые, удобные джинсы, тёплую клетчатую рубашку и резиновые сапоги. Из кладовки, пахнущей деревом и сушёными травами, она достала плетёную корзину — ещё бабушкину, с детства знакомую. В рюкзак отправились термос с горячим чаем, пара бутербродов, перочинный нож и обязательно спички — бабушкин наказ брать их в лес всегда, на всякий случай, она помнила твёрдо. Старенькая «Лада» как раз стояла на техобслуживании в местном автосервисе, так что до леса пришлось идти пешком. К десяти утра Наталья уже шагала по знакомой с детства тропинке, ведущей в сосновый бор.
Воздух в лесу был напоён ароматом хвои и прелой листвы. Где-то вдалеке перекликались вороны, нарушая тишину. Под ногами мягко шуршала опавшая хвоя вперемешку с пожелтевшими листьями. Лес встретил её величественной тишиной. Наталья шла не спеша, внимательно вглядываясь в каждый бугорок, под каждую ёлку. Первый гриб нашёлся минут через пять — крепкий боровик с тёмно-коричневой шляпкой, который прятался под опавшими листьями старого дуба. Она улыбнулась, аккуратно срезала его ножом и с удовольствием положила в корзину.
В последующие два часа она так увлеклась сбором, что незаметно для себя уходила всё дальше и дальше в глубину леса. Корзина постепенно наполнялась дарами: боровики, яркие подосиновики, несколько крепких подберёзовиков. Грибов в этом году было на удивление много — видимо, тёплая осень дала о себе знать. Увлёкшись, Наталья и не заметила, как оказалась в совершенно незнакомой части леса. Сосны здесь росли реже, перемежаясь с корявыми, старыми берёзами. Почва под ногами стала влажной, покрытой густым, изумрудным мхом.
Проходя мимо особенно густых зарослей кустарника, она краем глаза уловила что-то необычное впереди. Остановившись, она пригляделась. За кустами угадывалось какое-то строение. Вернее, не строение, а скорее поросший травой холм, в который была врезана старая, деревянная дверь. Землянка.
Любопытство, которое всегда было её слабостью, тут же взыграло с новой силой. Кто мог построить здесь землянку? Может, охотники на зиму? Или, как рассказывала бабушка, в этих местах во время войны прятались партизаны? Сердце забилось чаще. Интересно, здесь кто-то живёт сейчас, в наше время? Где-то в глубине сознания мелькнула мысль, что разумнее было бы развернуться и уйти, но любопытство, подкреплённое детскими рассказами бабушки, толкало вперёд. Забыв про грибы, Наталья на цыпочках приблизилась к двери.
Осторожно раздвигая ветки, Наталья подошла ближе. Землянка оказалась небольшой, её крыша заросла мхом и пожухлой травой, стены, укреплённые брёвнами, кое-где осыпались. Дверь из грубо сколоченных досок была приоткрыта. Рядом валялись пустые консервные банки и какие-то грязные тряпки. И в какой-то момент ей показалось, что в проёме двери что-то мелькнуло — то ли кошка, то ли маленький щенок. Стараясь ступать бесшумно, она подошла к самой двери и прислушалась. Внутри было тихо. Тогда, повинуясь безотчётному порыву, она заглянула внутрь.
И в тот же миг кровь застыла у неё в жилах. В полумраке землянки, на грубо сколоченных нарах, сидел человек. Вернее, то, что когда-то было человеком. Худой до невозможности, с впалыми, нездоровыми щеками и тёмными кругами под глазами. Лицо заросло густой, давно не знавшей бритвы щетиной, волосы спутались и висели грязными космами, а одежда превратилась в грязные, изношенные лохмотья. Но самым страшным были его глаза. Дикие, горящие каким-то лихорадочным, неестественным блеском — глаза загнанного в угол зверя или безумца.
Время для Натальи словно остановилось. Она застыла на пороге, не в силах пошевелиться, а мужчина смотрел на неё в ответ, и в его взгляде смешались удивление, испуг и что-то ещё — то ли мольба, то ли отчаяние.
Дмитрий — хотя Наталья тогда ещё не знала его имени — резко, судорожным движением вскочил с нар.
— Подождите! — выкрикнул он, вытянув вперёд руки. Голос был хриплым, сиплым, словно у человека, который давно не разговаривал. — Я не хотел вас пугать! Я не опасен, я только...
Но Наталья уже не слышала слов. Инстинкт самосохранения сработал быстрее мысли. Увидев, как этот пугающий человек бросается к ней, она инстинктивно отшатнулась назад, споткнувшись о свою корзину, которую поставила у порога. Всё вокруг закружилось. Наталья почувствовала, как теряет равновесие, и в следующий миг её голова с силой ударилась о дверной косяк. Яркая, обжигающая вспышка боли — и сознание погасло, погрузив её в чёрную, вязкую тишину.
Дмитрий замер на месте, всё ещё вытянув руки, глядя на женщину, которая без сознания осела на землю прямо у входа в его убежище. Корзина перевернулась, и грибы — боровики, подосиновики — рассыпались по пожухлой траве.
— Чёрт, чёрт, чёрт! — выдохнул он, опускаясь на колени рядом с ней. Что теперь делать? Он ведь вовсе не хотел её пугать. Только объяснить, что не опасен, попросить никому не рассказывать про его убежище. А теперь... Дмитрий осторожно, дрожащими руками, повернул женщину на спину. На виске, чуть выше линии волос, наливалась багровым цветом шишка. Но дышала она ровно. Жива. Слава богу, жива. Оставлять её здесь, на сырой земле, нельзя — замёрзнет раньше, чем очнётся. Дмитрий подхватил женщину на руки. Она оказалась удивительно лёгкой. Он занёс её внутрь землянки и аккуратно уложил на нары — единственное относительно чистое место. Укрыл своей запасной курткой — нашёл когда-то на свалке, ещё до того, как обосновался здесь. Потом зачерпнул воды из ведра — только вчера ходил к роднику — намочил относительно чистую тряпицу и приложил к шишке у неё на голове. Теперь оставалось только ждать.
Он сел на перевёрнутый деревянный ящик в противоположном углу, подальше от нар, чтобы, когда она очнётся, не напугать её снова. Дмитрий прекрасно представлял, как выглядит со стороны: месяц жизни в лесу, без нормальной еды и воды, превратили его в настоящее пугало. Пока женщина была без сознания, он смог разглядеть её получше. На вид лет тридцать — тридцать пять. Усталое, но красивое лицо с правильными чертами. Волосы собраны в простой хвост, клетчатая рубашка, джинсы, резиновые сапоги — обычная горожанка, отправившаяся за грибами. Как же его угораздило? Целый месяц он прожил здесь, никого не встречая. И вот теперь...
Дмитрий провёл руками по лицу, чувствуя, как внутри разрастается липкая тревога. Если она расскажет кому-то о нём, его найдут. Если его найдут — вернут в больницу. А если вернут в больницу... он пропал. Нет, только не это, не может быть, чтобы всё закончилось так глупо.
Женщина застонала и пошевелилась. Дмитрий мгновенно напрягся, готовый в любой момент отступить к двери. Наталья открыла глаза. Несколько секунд она смотрела в потолок, потом медленно повернула голову и встретилась с ним взглядом. В её глазах плескался тот же животный страх, что и минуту назад.
— Не бойтесь, — быстро, почти скороговоркой произнёс он, не двигаясь с места. — Пожалуйста, только не бойтесь. Я не сделаю вам ничего плохого. Вы испугались, отступили, упали и ударились головой. Потеряли сознание. Я просто... я занёс вас внутрь, чтобы вы не лежали на сырой земле.
Наталья молчала. Её взгляд метался от него к двери, лихорадочно оценивая расстояние и шансы на спасение.
— У вас шишка на голове, — продолжал Дмитрий, стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее и убедительнее. — Небольшая, но, судя по всему, болит сильно. Вот, я принёс воды. — Он указал на эмалированную кружку, стоявшую на краю нар. — Попейте, пожалуйста. Она чистая, я из родника набрал.
Наталья с трудом приподнялась и села на краю нар. Лицо её тут же исказила гримаса боли — голова просто раскалывалась. Она дотронулась до затылка, нащупала шишку у виска и поморщилась.
— Кто вы? — спросила она, с трудом ворочая языком. — И что вы здесь делаете?
Дмитрий тяжело вздохнул. Это был вопрос, которого он боялся больше всего. Что ответить? Правду? Но кто в такую правду поверит? История, которая с ним приключилась, была настолько невероятной, что он и сам порой начинал сомневаться в её реальности.
— Я прячусь, — наконец выдохнул он. — От людей, которые хотят мне навредить.
— Вы преступник? — голос Натальи дрогнул, но в нём уже не было той животной паники, что в первые секунды.
— Нет, — Дмитрий резко мотнул головой. — Нет, что вы. Я не преступник. Я... это... очень долгая и очень странная история. — Он помолчал, глядя на эту женщину, на её испуганное, но уже не враждебное лицо. — Позвольте мне всё вам рассказать. Просто выслушайте, ладно? А потом сами решите, верить мне или нет. Я обещаю, что после того, как вы всё услышите, я отпущу вас. Вы сможете уйти. Просто... просто дайте мне шанс объяснить.
Наталья колебалась. Каждый инстинкт, казалось, кричал ей: беги, немедленно беги из этой страшной землянки подальше от этого странного человека. Но что-то её останавливало. Может быть, то, что он держался на расстоянии и не пытался приблизиться. Может быть, то отчаяние в его глазах или та глубокая, вселенская усталость, которую она сама так хорошо знала после всего, что пережила за последние полгода.
— Хорошо, — наконец, тихо произнесла она. — Я слушаю.
Наталья взяла кружку, стараясь не делать резких движений, и с благодарностью кивнула, сделав несколько глотков. Вода и правда оказалась чистой, с лёгким металлическим привкусом — настоящая родниковая. Пока пила, она украдкой изучала мужчину. При тусклом свете, пробивавшемся сквозь окно, он уже не казался таким пугающим. Да, измождённый, заросший, в грязной одежде, но не опасный. В том, как он сидел, вжавшись в дальний угол на своём ящике, чувствовалось отчаянное желание стать меньше, незаметнее.
Взгляд Натальи скользнул по землянке. Небольшое помещение — метра три на четыре — с земляными стенами, укреплёнными старыми брёвнами, и потолком из досок и жердей. Пол земляной, утрамбованный до твёрдости камня. В углу те самые нары, на которых она сидела, застеленные старым, выцветшим одеялом. Рядом ящик, заменяющий тумбочку, на нём — несколько консервных банок, ложка и огарок свечи. У стены ведро с водой и куча тряпья. Всё. Спартанское, убогое жилище.
— Как давно вы здесь? — спросила Наталья, возвращая кружку на место.
— Месяц, — тихо ответил Дмитрий. — Может, чуть больше. Я уже сбился со счёта.
Наталья осторожно ощупала шишку — голова всё ещё болела, но уже не так нестерпимо.
— Вы сказали, что прячетесь, — напомнила она. — От кого?
Дмитрий помолчал, разглядывая свои грязные, неухоженные руки.
— Это непростая история, — начал он медленно, подбирая слова. — Очень непростая. Я даже не знаю, поверите ли вы мне. Я бы сам себе не поверил, если бы оказался на вашем месте.
— Попробуйте, — Наталья устроилась поудобнее, поджав под себя ноги. Что-то в этом человеке вызывало у неё не только жалость, но и острое любопытство. — Я слушаю.
И Дмитрий начал свой рассказ. Он говорил медленно, с долгими паузами, тщательно подбирая каждое слово. Голос его то срывался на шёпот, то звучал громче, наполняясь то ли болью, то ли горькой иронией. Наталья слушала молча, не перебивая. И с каждым его словом история становилась всё более невероятной и в то же время пугающе правдоподобной.
— Моя фамилия Ветров, — голос мужчины звучал глухо, он смотрел куда-то в сторону, на земляную стену, словно избегал прямого взгляда. — Дмитрий Владимирович Ветров. Мне двадцать восемь лет, хотя сейчас, наверное, на все сорок выгляжу. — Он провел ладонью по небритому лицу, и Наталья невольно отметила, что этот странный незнакомец вовсе не такой старый и пугающий, как показалось в первый миг. Напротив, под слоем грязи и щетины угадывалось молодое, осунувшееся лицо. Просто запущенный вид да глубокая усталость в глазах делали его старше.
— Мои родители развелись, когда я был совсем еще подростком, мне как раз пятнадцать исполнилось. История, в общем-то, банальная до зубовного скрежета. — Дмитрий усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Мать нашла себе другого, успешного, с деньгами. Влюбилась по уши. Отец, конечно, измены не простил. Она пыталась сохранить семью, но куда там — всё уже трещало по швам. Развод вышел громкий, скандальный, с дележкой всего, что плохо лежит. Мать тогда решила ему отомстить по-крупному: ничего ему не досталось, а меня она забрала и увезла за границу, в Штаты, со своим новым мужем. Знала, что это будет для отца самый страшный удар, потому что он меня, если честно, просто обожал. — Дмитрий налил себе воды в другую кружку и сделал несколько жадных глотков, словно в горле пересохло от этих воспоминаний.
Он продолжил, и в голосе его появилась едва уловимая теплота:
— Отец, знаете, никогда меня не бросал, даже за тысячи километров. Звонил каждую неделю, как по расписанию. Расспрашивал про школу, про мои дела, про успехи. Когда я в университет поступил, он помогал деньгами — мамин новый муж, мягко говоря, не горел желанием тратиться на чужого ребенка. А когда я уже закончил учебу и устроился на нормальную работу, отец мной гордился. Больше, чем мать, если честно. — Лицо Дмитрия на мгновение смягчилось, и Наталья увидела, как дрогнули его губы.
— Владимир Андреевич Ветров, — произнес он имя отца почти благоговейно. — Мой отец. Бизнесмен, владелец крупной строительной компании. Он всего добился сам, с нуля. Пахал по двенадцать часов, по кирпичику свою империю собирал. К пятидесяти годам у него было всё: деньги, недвижимость, уважение в городе. А вот личная жизнь... после матери он долго никого не подпускал к себе. А потом встретил... — Дмитрий запнулся, лицо его снова стало жестким.
— Елену, — тихо подсказала Наталья.
— Да. Елену. — Он кивнул. — Красивая, яркая, моложе его лет на двадцать. Работала менеджером в компании-партнере. Типаж такой, знаете: высокая блондинка, фигура, улыбка до ушей, одежда дорогая. Отец влюбился, как мальчишка. — Дмитрий горько покачал головой. — Я пытался его предупредить, честно пытался. На свадьбу их прилетел — он настоял, чтобы я шафером был — и сразу всё понял. Не та она. Глаза холодные, взгляд расчетливый. Смотрела на отца, как на банкомат с ногами. Но разве он слушал? Сказал, что я завидую, что не хочу видеть его счастливым. Мы тогда крепко поссорились, я улетел обратно, и мы не общались три месяца.
Дмитрий замолчал, сжимая и разжимая кулаки. Наталья видела, как ходят желваки на его скулах.
— А потом, два месяца назад, он позвонил. — Голос мужчины дрогнул и прервался. — Сказал, что болен. Рак, четвертая стадия. Врачи давали от силы пару месяцев. Он попросил меня приехать. Сказал: «Дима, я так мало времени с тобой прожил. Дай мне хоть немного, пока не поздно».
— И вы, конечно, приехали, — скорее утвердительно, чем вопросительно произнесла Наталья.
— Конечно, — эхом отозвался Дмитрий и поднял на неё глаза, в которых стояла непролитая боль. — Он же мой отец. Единственный человек, который меня по-настоящему любил. Я всё бросил: работу, квартиру — и прилетел. Папа встретил меня в аэропорту сам, хотя ему уже тяжело ходить было. Обнял так, что минут пять не отпускал. Елена, конечно, тоже там была, изображала заботу. Я решил, что ради отца забуду все свои старые подозрения.
Дмитрий поднялся с ящика и сделал несколько нервных шагов по тесной землянке, потом снова сел.
— Тот месяц, наверное, лучший в моей жизни был. — Он говорил, и в голосе его слышалась щемящая нежность. — Несмотря на его болезнь, мы столько всего друг другу сказать успели. Наверстывали упущенное. Он про бизнес свой рассказывал, про то, как строил всё, про людей, которым доверял. Особенно часто вспоминал своего лучшего друга, Алексея Ивановича. Моего крестного. Говорил: «Дима, если что случится, если проблемы будут — иди к нему. Этому человеку верить можно, как себе». — Я тогда не придавал значения, думал, так, к слову.
Дмитрий опустил голову, глядя в земляной пол.
— Папа умер через месяц после моего приезда. Ночью, во сне. Я рядом сидел, за руку его держал. Будто чувствовал, что это наш последний вечер. Последнее, что он сказал: «Прости меня, сынок. Прости, что так мало мы с тобой были вместе». — Голос Дмитрия сорвался на шепот. — Я даже ответить не успел. Он просто заснул и не проснулся.
В землянке повисла тяжелая, вязкая тишина. Наталья чувствовала, как в груди разрастается тяжесть — слишком знакомое, слишком личное эхо отзывалось в этой истории.
— После похорон, — продолжил Дмитрий, проведя рукой по лицу, словно стирая наваждение, — нотариус зачитал завещание. Были там я, Елена, несколько партнеров отца. Всё оказалось просто и четко: всё имущество, бизнес, счета, недвижимость переходят мне, как единственному наследнику. Елене — ничего. Отец её даже не упомянул в завещании.
— И как она это восприняла? — спросила Наталья.
— Спокойно. Даже слишком, — Дмитрий покачал головой. — Ни слез, ни истерик. Просто сидела с каменным лицом, а когда нотариус закончил, встала и вышла. Я тогда еще подумал: может, я ошибался, может, она действительно отца любила, а не его деньги. — Он горько усмехнулся. — Дурак. Наивный дурак. На следующий же день она пришла ко мне, вся в слезах. Говорила, что без мужа ей так одиноко, что она скоро съедет из его квартиры, а пока, пока она готовится к переезду, в этих стенах просто задыхается от воспоминаний. Попросила меня остаться еще на пару недель, просто чтобы не быть одной. Я согласился. Пожалел её. Да и куда мне было торопиться — работу я бросил, обратного билета не было.
Дмитрий снова встал, подошел к маленькому, затянутому паутиной окошку и уставился на лес.
— Это и было моей главной ошибкой. Я остался, и всё завертелось. — Он повернулся к Наталье. — Сначала голова начала болеть. Сильно, пульсирующе. Елена таблетки давала, говорила, что это на нервной почве, после похорон. Потом спать перестал: кошмары, бессонница. Она чай мне заваривала, травяной, говорила — успокоительное. Я пил, доверял. — Голос его стал жестким, в нем зазвенел металл. — А через неделю начались провалы в памяти. Я забывал, что делал час назад. Людей не узнавал. Пришел партнер отца, по делу, а я понятия не имел, кто это. А потом и галлюцинации пошли: странные видения, голоса в голове. Настроение скакало, как сумасшедшее: то эйфория, то глубочайшая депрессия за пару минут.
— Она вам что-то подсыпала, — это был не вопрос.
— Да. — Дмитрий кивнул. — Я потом уже, в больнице, понял. Какие-то сильнодействующие препараты. В еду, в питье. Каждый день, понемногу. Я с ума сходил на глазах, а она роль заботливой сиделки играла, врачей вызывала, лицо обеспокоенное делала. Апофеоз настал в один вечер. Она заварила мне мятный чай, душистый такой. Я выпил, не думая. А через полчаса... — Дмитрий запнулся, сглотнул. — Я не помню точно, что было. Обрывки какие-то: я кричал, бился, казалось, что стены на меня давят, что по мне насекомые ползают, что Елена — это демон, который пришел за мной. Потом люди в белом, укол — и темнота.
— Скорая уже ждала? — догадалась Наталья.
— Именно. Машина внизу дежурила, еще до того, как я чай выпил. Всё просчитано. Меня увезли в психушку. — Дмитрий поднял на неё глаза, полные такой боли, что у Натальи сердце сжалось. — Диагноз: острый психоз, бред преследования, галлюцинации. Опасен для себя и окружающих. Требуется длительное лечение.
Он замолчал, и тишина снова заполнила землянку. Слышно было только, как за стеной шуршит ветер в опавших листьях.
— Знаете, что самое страшное в психушке? — спросил он вдруг. — Не решетки и не санитары. А то, что тебе никто не верит. Ты говоришь: «Меня отравили, меня специально сюда упекли». А тебе в ответ: «Это паранойя, симптом». Ты кричишь: «Я здоров!» — тебя сильнее лекарствами накачивают.
— Но потом вы пришли в себя, — сказала Наталья. — Когда действие препаратов закончилось?
— Да, — подтвердил Дмитрий. — Недели через три. Голова прояснилась, галлюцинации ушли, память вернулась. Я всё понял. И кто за этим стоит, и зачем. Врачу пытался объяснить — он и слушать не стал. Сказал, что это период просветления, но болезнь никуда не делась. И обмолвился, что моя заботливая «супруга» — он так и сказал, хотя она мне не жена, а вдова отца — настаивает на длительном лечении. Минимум полгода, а лучше год. — Дмитрий сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Я понял: если останусь там — не выберусь. Она будет давать взятки, фальсифицировать анализы, добьется, чтобы меня признали недееспособным. И тогда всё, всё наследство отца, всё, ради чего он жизнь положил, перейдет к ней.
— И вы сбежали, — закончила за него Наталья.
— Ночью, через подвал. Санитар уснул. Выбрался в чем был: в больничной пижаме, куртку в ординаторской с вешалки снял. Денег нет, документов нет. Шел, пока не дошел до этого леса. Нашел землянку и забился. Уже месяц тут. — Дмитрий устало провел рукой по лицу. — Надежда одна — на крёстного, Алексея Ивановича Леснова. Друг отца, он ему доверял как себе. Но он в командировку уехал еще до смерти отца, вернется только в ноябре. Номер его я не помню — препараты память подчистили, многое стерли. А адрес помню: мы с отцом к нему заезжали. Я жду его. Дождусь — пойду просить помощи. — Он посмотрел Наталье прямо в глаза. — Вот такая история. Я не прошу верить. Я бы сам не поверил. Сбежавший псих, живущий в землянке, про злую мачеху рассказывает. Прямо триллер, да?
Продолжение: