Дарья Десса. Авторские рассказы
Семечки навылет
В тот вечер ничто не предвещало появления нового члена семьи. Небо над дачным поселком было высоким и прозрачным, закатное солнце золотило верхушки старых тополей, а на газоне перед домом мирно росли одуванчики, уже готовые разлететься от малейшего дуновения. Соседский пес по кличке Барс философски обнюхивал куст сирени, время от времени поднимая лапу, чтобы внести свой вклад в его удобрение.
Я стояла у крыльца с любимой керамической кружкой, из которой шел пар, и думала о том, что у нас, кошатников, в отличие от собачников, жизнь, в общем-то, довольно спокойная штука. Ровная, предсказуемая, без резких поворотов. Это у них: выгул, намордник, поводок, гав-гав и всё такое прочее. Мы – люди другой, пушистой и мурлычущей, ориентации.
У нас уже была кошка – тихая, интеллигентная, воспитанная особа по имени Маруся. Она ходила мягко, ступая подушечками лап так, словно боялась разбудить домочадцев. Никаких «тыгдыков» не устраивала. Смотрела задумчиво, часто сидела у окна и наблюдала за воробьями с выражением философа. Ела аккуратно, как будто ее в детстве обучали хорошим манерам в кошачьем пансионе для благородных девиц. Ни тебе чавканья, ни разбросанного по полу корма. Маруся была идеальной.
Именно в этот спокойный, почти медитативный момент что-то шмякнулось на наш газон. Не громко, но отчетливо. Звук был такой, будто с неба сбросили небольшой мешочек с крупой. Я сначала даже не поняла, что произошло. Отхлебнула чай, прислушалась. Подумала – может, яблоко упало. Хотя яблоня у нас растет ближе к забору, и плоды на ней еще зеленые и мелкие, как горох.
Потом решила, что у соседа слева, вечно строящего, что-то на нашу сторону отлетело. Но он животных не любит, а почему тогда это шевелится и издает тонкие возмущенные писки, похожие на скрип несмазанной качели?
Я поставила кружку на перила крыльца и сделала несколько шагов вперед, вглядываясь в траву. Одуванчики слегка колыхались, и среди их пушистых головок обнаружилось нечто черное, тощее и явно живое. На траве лежал маленький черный котенок. Такой худой, что казалось, если подуть посильнее, его унесет ветром вместе с одуванчиковым пухом прямо через забор к соседям.
У него были огромные уши, которые стояли торчком, как два локатора, длинный, почти обезьяний хвост и выражение морды человека, который только что пережил неудачную посадку самолета и теперь пытается осознать, где он и почему вокруг трава, а не аэропорт за иллюминатором.
– Серёжа! – позвала я, не повышая голоса, но с той особой интонацией, которая пробивает любые стены.
Брат выглянул из окна второго этажа. В руках у него была отвертка, а на лице – выражение человека, которого оторвали от важного дела по починке полки.
– Тут… кот, – сказала я, кивнув на газон.
– Наш? – уточнил он, щурясь на солнце.
– Приземлился на наш участок откуда-то… сверху, что ли?
Брат исчез в окне, и через минуту уже спускался по лестнице. Он подошел, присел рядом с котенком на корточки и осмотрел его с видом ветеринара, который, правда, закончил только курсы первой помощи для комнатных растений. Котенок, в свою очередь, уставился на брата своими огромными глазищами с таким интересом, будто впервые увидел человека.
– Живой, – авторитетно сообщил Серёжа, осторожно проведя пальцем по черной спинке. – И, кажется, целый. Костяк на месте, лапы двигаются, уши присутствуют. Летчик-ас.
Позже, когда мы обошли соседей и собрали информацию, выяснилось, что котёнок вылетел из окна проезжавшей мимо машины. Какой-то ненормальный сотворил такое. Видимо, надеялся, что проблема решится сама собой посредством шмяканья об забор. Но не рассчитал. Котёнок оказался таким легким, почти невесомым, что перелетел преграду, и падение для него вышло почти спортивным упражнением, вроде прыжка с парашютом для экстремалов. Он слегка ошалел, пару раз чихнул, выплюнул травинку и сразу приступил к главному делу своей новоиспеченной жизни – выживанию.
Так он и оказался у нас. Сначала мы, разумеется, не собирались заводить второго кота. У нас уже была Маруся, порядок и устоявшийся быт. Мы говорили друг другу:
– Пусть пока поживет на кухне. День-два. Откормим, подлечим, а потом пристроим в хорошие руки.
Слово «пока» в нашей семье, как показала практика, традиционно означает «пожизненно».
Кухня стала его территорией. Первые дни он вел себя как человек, который долго голодал в пустыне и внезапно попал на гастрономическую выставку с неограниченным шведским столом. Все, что падало на пол, немедленно подвергалось тщательному исследованию и уничтожению. Крошка хлеба? Съесть немедленно, пока не унесли. Макаронина, упавшая с тарелки? Попробовать на вкус и, если повезет, закатить под холодильник для длительного хранения. Картофельная очистка? Обнюхать, покатать по полу и с чувством выполненного долга бросить, поняв, что это не еда. Кусочек лука? Сделать вид, что это было недоразумение и вообще он не это хотел.
Котёнок бросался на любую падающую вещь с таким энтузиазмом, будто участвовал в Олимпийских играх по дисциплине «Поймай добычу за три секунды». При этом его огромные уши торчали незыблемо, а хвост ходил ходуном.
Постепенно он разобрался, что в кухне существуют миски. И что не все они одинаково полезны, хотя стоят на полу. Есть миска с кошачьим кормом – это нормально, можно есть, но без особого энтузиазма. Есть миска с водой – терпимо, если больше ничего нет. Но есть еще миски людей, которые, правда, всегда на столе. И вот это уже совершенно другой уровень жизни, доступ к которому открывается только самым настойчивым и прыгучим.
Настоящий характер кота проявился однажды вечером, когда я принесла себе вкусняшку –эмалированную мисочку, до краев наполненную жареными, пахнущими маслом семечками. Поставила на журнальный столик, включила телевизор, подоткнула под бок подушку и приготовилась к тихому, спокойному отдыху после трудового дня.
Через две секунды в посудине уже сидел кот. Я даже не поняла, как он туда запрыгнул. Просто моргнула, и вот он уже там с абсолютно серьезным видом профессионала. Дальше – больше. Кот не просто принялся есть семечки, он работал челюстями, как заправский лущильщик на конвейере. Хрусть! – скорлупа лопнула. Пауза, во время которой кот сосредоточенно работал языком и зубами. Плюх! – очищенное зернышко проглатывалось, а шелуха аккуратно выплевывалась обратно в миску.
Хрусть. Плюх. Хрусть. Плюх.
Я некоторое время наблюдала за этим высокоорганизованным процессом, открыв рот. Потом до меня дошло, что мои семечки сейчас превратятся в гору мусора, а кот будет довольно урчать. Позвала брата.
– Посмотри, – сказала я шепотом, боясь спугнуть это чудо природы.
Серёжа заглянул в миску, где среди вороха еще целых семечек торчала черная усатая морда с белыми усиками, перепачканными шелухой. Глаза кота были закрыты от удовольствия.
– Интересно, – сказал брат после долгой паузы. – А мы точно завели кота? Может, это белка-переросток? Или сбежавший хомячок-мутант из живого уголка?
Кот между тем продолжал методично щелкать семечки, не обращая на нас никакого внимания. Мы для него в этот момент были просто частью интерьера, статистами в гастрономическом шоу. Отогнать его было невозможно. Стоило мне взять его за шкирку и отнести на пол, как он тут же, будто резиновый мячик, отскакивал от пола и снова оказывался в миске, с тем же выражением глубокой убежденности, что это – его законная собственность, доставшаяся по праву рождения (или перелета через забор).
В конце концов мы сдались. Человеческая психика не выдерживает долгого противостояния с кошачьей наглостью. Теперь вечерами картина в нашей гостиной выглядела примерно так: мы с братом чинно сидим на диване, у каждого в руках по личной мисочке с семечками, а перед нами на журнальном столике, на специально подстеленной салфетке, восседает кот с собственной персональной порцией. Маленькой, но его.
Иногда он ел быстрее нас и тогда начинал заглядывать в наши посудины с таким видом, будто проверяет качество продукции и контролирует, не обманываем ли мы его с нормой выдачи. Пару раз даже запускал лапу в миску брата, но получал легкий щелчок по носу и укоризненный взгляд.
Но настоящий гастрономический прорыв в его жизни случился, когда кот обнаружил фисташки. Это произошло совершенно случайно. Мы сидели в пятницу вечером, смотрели какой-то старый фильм, пили пиво и щелкали фисташки. Кот сначала просто наблюдал за этим процессом со своего стула, наклоняя голову то влево, то вправо. Потом осторожно подошел, понюхал пакет, из которого так вкусно пахло, и вытащил одну фисташку лапой. Он долго рассматривал ее, вертел в лапах, пытался разгрызть своими острыми, но маленькими зубами. Не получилось. Скорлупа была твердой, а кот – настойчивым, но не всесильным.
Тогда зверёк сел прямо передо мной, положил эту злополучную фисташку к ногам и посмотрел так внимательно и требовательно, что я почувствовала себя официанткой в ресторане, забывшей принести десерт именитому гостю. Вздохнула, взяла фисташку, ловко раздавила ее специальными щипчиками и протянула очищенное зеленое ядрышко коту на ладони.
Он съел с выражением абсолютного, ничем не замутненного счастья. Его глаза закатились, уши прижались к голове, и он издал такой довольный урчащий звук, что стало ясно – это любовь на всю жизнь. С тех пор он считает, что фисташки – это продукт, который человек обязан подавать уже в очищенном виде. Желательно на блюдечке и в количестве, достаточном для насыщения.
Теперь наши вечера выглядят еще более странно и даже несколько сюрреалистично. Мы с братом сидим на диване. На журнальном столике, между бутылками и пультом от телевизора, на своей персональной салфетке сидит кот. Перед ним горкой лежат аккуратно очищенные фисташки. Он ест их не спеша, с чувством, с толком, с расстановкой. Иногда, когда горка заканчивается, протягивает лапку и слегка касается моей руки. Это жест имеет однозначную интерпретацию:
– Следующую, пожалуйста. И побыстрее, если вас не затруднит.
Но самое сильное, самое всепоглощающее чувство в его жизни – это рыба. Особенно анчоусы. При виде них кот мгновенно перестает быть милым домашним питомцем. Он превращается в преступника международного уровня, матерого вора-рецидивиста с двадцатилетним стажем. Глаза у него становятся узкие, зрачки расширяются до размеров блюдец. Движения – крадущиеся, осторожные, каждое на полсантиметра. Хвост начинает нервно подергиваться из стороны в сторону, выдавая внутреннее напряжение.
Однажды брат принес из магазина пачку анчоусов в масле, в жестяной банке, и, зная повадки кота, решил принять беспрецедентные меры безопасности. Положил её на стол в кухне и сверху придавил огромным старым справочником с морскими картами, который остался нам в память от дедушки
– Теперь точно не доберется, – уверенно сказал Серёжа, потирая руки. – Энциклопедия весит килограмма три. Не поднимет.
Кот сидел на соседнем стуле и внимательно наблюдал за всеми манипуляциями. Он не сводил глаз с энциклопедии, и в его взгляде читалась сложная работа мысли.
Ночью, сквозь сон, мы каждый из своей комнаты услышали странные звуки. То был скрежет когтей по деревянной столешнице. Шорох. Царапанье. Приглушенное ворчание. Решили, что это просто дом живет своей жизнью, или мыши скребутся где-то в подполе, или ветка стучит в окно. Спать хотелось невероятно.
Утром мы пришли на кухню и застыли в дверях, как перед входом в музей криминалистики. Энциклопедия была сдвинута. Не просто сдвинута, а ровно настолько, чтобы можно было просунуть под нее кошачью лапу. Жестяная пачка анчоусов была методично вскрыта с одного края, будто хирургическим инструментом. Масло тонкой струйкой стекло на скатерть, оставив жирное пятно. Сам кот лежал тут же, на столе, развалившись поперек энциклопедии, вытянув лапы в разные стороны, с сытым и расслабленным видом зверя, который успешно завершил сложнейшую многоходовую охоту и теперь заслуженно отдыхает.
В злополучной банке осталась одна-единственная рыбка. Одна! Из десятка. Видимо, из чистого великодушия, чтобы мы не чувствовали себя совсем уж обделенными. Брат сказал с непередаваемой интонацией:
– Великодушный. Прямо Робин Гуд нашего времени. У богатых взял, бедным оставил. Себе девять, нам – одну. Кушайте и не обляпайтесь. Чувствуйте себя, как дома.
Кот зевнул, показав розовый рот и белые клыки, и принялся умываться, делая вид, что его это вообще не касается. Вообще он удивительный. Парадоксальное существо. Ворует рыбу с профессионализмом опытного домушника. Выпрашивает фисташки взглядом, которому невозможно отказать. Щелкает семечки быстрее, чем иной человек. И регулярно, встав на задние лапы, пытается открыть холодильник, ухватившись когтями за резиновую ручку.
Но при этом он невероятно, космически ласковый. Каждое утро приходит ко мне в спальню, запрыгивает на кровать, аккуратно перебирается через одеяло, ложится на грудь и начинает урчать. Да так громко и мощно, что вибрирует не только одеяло, но, кажется, и стены, и пол, и вся вселенная вокруг. Он смотрит на меня своими огромными желтыми глазищами снизу вверх и выглядит при этом совершенно невинным существом, ангелом во плоти, который и мухи не обидит. Ну, может, только если эта муха пахнет анчоусами.
Иногда, глядя на него, я думаю: вот лежит на диване этот черный, усатый, наглый, обаятельный вор и попрошайка – и ведь он упал когда-то к нам на газон, в одуванчики. А если бы упал на метр левее? К соседям, у которых злая собака? Или на метр правее – в крапиву? Или вообще на асфальт?
Не хочу об этом думать. И ловлю себе на мысли о том, что мы никак не можем придумать ему достойное имя.