Дарья Десса. Авторские рассказы
Попутчица. Часть 1
Поезд Москва – Нижний Новгород отправлялся в 17:42. Я знала это наизусть, потому что смотрела на часы примерно каждые три минуты, пока стояла на перроне Курского вокзала с чемоданом на колёсах, пакетом с едой и стойким ощущением, что забыла что-то важное. Паспорт – вот он, в кармане пальто. Телефон в руке. Зарядка в боковом кармашке, когда я уже мысленно попрощалась с ней. Значит, всё в порядке. Просто это обычное дорожное беспокойство, то самое, которое накрывает тебя ровно в момент, когда ты уже не можешь ничего исправить, потому как стоишь на перроне, и тут или ехать, или возвращаться.
Вокзальная суета меня всегда немного оглушала. Объявления по громкой связи, в которых чаще всего ни слова не понятно; запах кофе из ларька и почему-то хлорки; бабушки с клетчатыми баулами; деловые люди с маленькими чемоданами на колёсах, которые они тащат с видом людей, опаздывающих спасать мир. Я со своим средним была где-то посередине между этими двумя категориями. Ехала к тёте – это не деловая поездка, но и не экспедиция с запасом варенья на полгода.
К тёте Гале я отправлялась раза три в год. Она жила в Нижнем одна с двумя котами – Аристотелем и Фунтиком. Аристотель был огромным рыжим флегматиком, который целыми днями лежал на подоконнике и смотрел на улицу с выражением глубокого философского разочарования в человечестве. Фунтик был маленький, чёрный и абсолютно безумный. Он однажды съел кусок поролона от дивана, и тётя Галя возила его к ветеринару в два часа ночи. Звериный доктор сказал, что кот в порядке, просто идиот. Тётя Галя обиделась за Фунтика, но потом признала, что диагноз точный.
Тётя работала в библиотеке и говорила, что читателей с каждым годом всё меньше, а книг всё больше, «потому что книги хотя бы не увольняют и не отправляют на пенсию». Она была человеком саркастичным, добрым и очень одиноким. Дядя Слава умер лет восемь назад, дети разъехались – один в Питер, другой вообще в Канаду. Поэтому я ездила. Чай, коты, разговоры ни о чём и обо всём сразу, запах старых книг, который почему-то всегда стоит в тётиной квартире, хотя она уверяет, что не берёт работу домой.
В купе оказалось трое: я, мужчина лет 55-ти на левой верхней полке и девушка у окна. Попутчик – грузный, в очках, с видавшим виды планшетом – посмотрел на меня поверх очков, кивнул и немедленно лёг лицом к стенке. Храпеть он начал ещё до отправления. Это был человек, который умел спать с чистой совестью. Я немного ему позавидовала.
Девушка у окна была примерно моего возраста – лет двадцати восьми, может, чуть старше. Короткие тёмные волосы, никакой косметики, лёгкий рюкзак на верхней полке. Одета просто: джинсы, тёмный свитер, кроссовки. Из тех людей, которые умеют сидеть молча и при этом не создают ощущения неловкости. Она смотрела в окно, пока поезд стоял, и в её взгляде не было ни скуки, ни тревоги – просто спокойное ожидание.
Я положила сумку под полку, достала термос с чаем и контейнер с бутербродами – тётя Галя всегда говорила, что в дороге нужно есть, иначе «организм нервничает и начинает думать о смерти», – и устроилась напротив. Поезд тронулся. За окном медленно поплыл перрон, потом подсобные пути, вагоны в тупиках, потом начались спальные районы – одинаковые девятиэтажки, школы, парковки, магазины «Магнит» через каждые двести метров. Потом промзоны. Потом бескрайние леса и поля.
Мы молчали минут двадцать. Это было нормальное, необременительное молчание. За окном темнело – в ноябре это происходит рано, и к шести вечера от пейзажа остаются только размытые тени деревьев и редкие огни. Потом девушка достала из рюкзака термос, налила что-то в крышку-стаканчик, отпила и сказала, ни к кому особенно не обращаясь, просто – в пространство:
– Обожаю этот момент. Когда Москва уже позади, а впереди ещё ничего нет.
– Согласна, – сказала я. – Это лучшие два часа в дороге. Потом начинаешь думать о том, что надо было ответить на письмо, позвонить маме, купить подарок. А пока – просто едешь.
– Именно, – она улыбнулась. Хорошая улыбка – без усилия, как будто мышцы лица сами знали, что делать и когда.
Мы помолчали ещё немного – уже иначе, мягче. Потом она спросила:
– В Нижний?
– Да. К тёте. А вы?
– Домой. Я там выросла. Уезжала учиться, потом осталась работать в Москве. Но езжу часто – раз в месяц примерно. Меня зовут Катя.
– Даша. Работаете в Москве – это хорошо или плохо?
Она чуть склонила голову, как будто примеряя вопрос.
– Зависит от того, в какой день спрашивать. В хороший – хорошо. В плохой – хочется бросить всё и остаться у мамы навсегда.
– А чем занимаетесь, если не секрет?
– МЧС. Поисково-спасательный отряд.
Я, кажется, уставилась на неё немного неприлично – секунды на три дольше, чем того требовала вежливость. Она это заметила и слегка усмехнулась.
– Спасатель, – уточнила она, как будто давала мне время переварить.
– Я… да, я поняла. Просто – неожиданно. То есть, наверное, глупо говорить «неожиданно», потому что кто-то же должен быть спасателем...
– Все так реагируют, – сказала она добродушно. – Не переживайте.
– Сколько лет уже?
– Шесть. Скоро семь. А вы кем работаете?
– Я писатель и литературный редактор в одном лице.
– Назовите свою лучшую книгу.
– У меня их несколько. «Её звали Лёля», например, а ещё «Хочу его… Забыть?» И как вы туда попали, в спасатели то есть? Это же целенаправленно надо было идти, нет?
Катя немного помолчала, глядя в окно. За стеклом мелькнул огонёк одинокого дома в поле.
– Случайно, если честно. Я заканчивала факультет физической культуры, думала идти в тренеры по лёгкой атлетике. Подруга предложила: давай сходим на день открытых дверей в МЧС. Просто так, поглазеть. Я пришла, посмотрела, как они работают на учениях – как разворачивают оборудование, как действуют в команде, как быстро принимают решения. И поняла, что хочу вот это. Не знаю, как объяснить точнее. Просто что-то щёлкнуло.
– А родители как отнеслись?
– Мама сначала плакала, – призналась Катя без лишней драмы. – Говорила: зачем, это же опасно, ты девочка. Потом привыкла. Сейчас даже гордится, я думаю. Хотя она всё равно каждый раз звонит, когда слышит по новостям про какое-нибудь ЧП, и спрашивает, не я ли там. Даже если это было в Хабаровске.
– Это звучит как что-то очень душевное, мамочкино, – сказала я.
– Очень, – согласилась Катя с тёплой интонацией.
– А страшно было начинать? Вот в самом начале?
– Страшно было потом, – сказала она. – Не в самом начале, я ещё не понимала достаточно, чтобы бояться обычных вещей. На учениях всё понятно: вот задача, ресурсы, алгоритм, решение. Всё контролируемо. Когда едешь на первый реальный выезд – там совсем другое. Там люди. Живые, перепуганные, иногда раненые, иногда в очень плохом состоянии. И от тебя многое зависит. Не абстрактно, не теоретически, а вот прямо сейчас, в эту минуту.
Она сделала паузу. Дедушка с верхней полки чуть переменил позу и засопел громче.
– После первого серьёзного выезда я сидела в машине и тряслась минут двадцать. Уже после того, как всё закончилось. Командир сел рядом, не говорил ничего. Через несколько минут сказал: сказал: «Это нормально. Значит, что не бесчувственная. Главное – пока работала, не тряслась».
– Как вы этому научились? Не трястись?
– Наш командир говорит: «Эмоции – до и после, при работе – только алгоритм». Я сначала с этим внутренне спорила. Казалось, что это какое-то обесчеловечивание. Потом поняла, что нет. Это не значит, что ты перестаёшь чувствовать или тебе всё равно. Это значит, что умеешь выбирать момент. Чувства никуда не деваются, они просто ждут, пока закончишь. И это, наверное, самое важное, что усвоила за эти годы.
Я смотрела на Катю и думала о том, что внешне она совершенно не вписывается в образ, который рисует воображение при слове «спасатель». Никакой нарочитой суровости, военного прямоугольника в плечах, сурового взгляда повидавшего всякое человека. Просто спокойная девушка с термосом. Но в этом было что-то очень весомое. Как у человека, который знает, что умеет делать что-то важное, и этого ему достаточно.
– А расскажите про какой-нибудь случай, – попросила я. – Если можно. Если не слишком личное.
– Смешной или серьёзный?
– Начнём со смешного, – решила я.
Катя засмеялась – по-настоящему, живо.
– Кот на тополе. Это классика. У нас был вызов – бабушка звонит, говорит: кот залез на тополь, уже четыре часа там, снять не может, она уже всё перепробовала. Мы приезжаем. Тополь метров десять, кот сидит на самом верху, смотрит вниз с выражением полного ужаса и при этом орёт так, что весь двор собрался. Правда, уже сипло – охрип, бедняга. Лезу я, как самая гибкая. Добираюсь до кота, протягиваю руку. Он смотрит на меня, потом – раз – и когтями по перчатке. Не хочет, боится. Объясняю ему ситуацию. Не выходит. Пытаюсь взять. Орёт ещё громче и намертво цепляется за ветку. В итоге мы с ним минут сорок провели на этом тополе. Я его уговаривала, он меня царапал. Внизу стояли человек двадцать зрителей. Снять удалось в итоге, но кот явно остался недоволен исходом ситуации.
– А бабушка?
– Бабушка была счастлива. Угостила нас пирогами. Кот залез на тополь снова через три дня, но тут уже мы сказали, что слезет сам. Слез. Они все это делают, если немного подождать.
Я смеялась. Громче, чем рассчитывала – мужчина перестал сопеть и снова переменил позу.
– А серьёзный? – спросила потом, когда отсмеялась.
Катя помолчала чуть дольше, чем обычно.
– Ребёнок в заброшенном здании, – сказала она наконец. – Мальчик, семь лет. Провалился через прогнившее перекрытие, застрял между этажами в пустоте – ни встать, ни выбраться. Живой, не покалеченный, но в панике. Кричал без остановки. Здание было в очень плохом состоянии – каждый лишний человек внутри создавал дополнительную нагрузку на конструкцию. Командир принял решение: идёт один боец. Пошла я, и не потому что самая смелая, просто самая лёгкая в отряде.
– Страшно было?
– Да. Пока шла внутрь по этим перекрытиям, слышала, как пол немного прогибается под ногами, а пацан всё орёт где-то внизу – страшно было. А потом я его увидела. Он застрял в щели между балками, смотрит на меня снизу вверх – глаза огромные, зарёванный, весь в пыли и соплях. Страх куда-то ушёл. Осталась задача.
– Как вы его вытащили?
– Долго. Минут сорок. Пока я соображала, как лучше зайти, чтобы не создать лишней нагрузки, разговаривала с ним. Про что угодно. Спросила, как зовут. Максим. Есть ли собака. Есть, лабрадор Пончик. В какие игры играет. Он мне пять минут рассказывал про какого-то персонажа, которого я не знала совсем. Но пока говорил – не орал, немного успокоился и смог помочь, когда начала его вытаскивать. Дети удивительные: если тебе доверяют, становятся очень послушные.
– Вытащили?
– Вытащила, – сказала она просто. Без интонации победы, как факт. – Снаружи его мама стояла. Увидела, и ноги подкосились. Прямо осела на асфальт. «Скорую» вызывали уже ей.
Она помолчала секунду.
– Максим потом прислал нам в часть рисунок. Изобразил меня в каске и написал: «Тётя Катя герой». Неровными буквами. Он висит у нас на стенде до сих пор. Рядом с официальными грамотами и фотографиями.
Я не сразу нашлась что сказать. За окном была уже полная темнота, и только редкие огни проносились мимо.
– А бывает так, что не успеваете? – спросила я тихо. – Извините, если это...
– Бывает, – сказала она, и в её голосе что-то немного изменилось – не сломалось, нет, просто стало тяжелее. – Это часть работы. Самая тяжёлая. Два года назад был случай. Я не буду рассказывать подробности, просто не успели. И с этим очень трудно. Ты прокручиваешь в голове: что можно было сделать иначе, быстрее, лучше. Иногда – ничего. Порой объективно ничего нельзя успеть. Но голова всё равно ищет.
– Как вы с этим справляетесь?
– Тогда я взяла две недели отпуска и уехала к маме. Вот как сейчас еду, только тогда – на две недели. Ходила по Нижнему, смотрела на людей. Просто так. Как они идут на работу, покупают хлеб, ругаются в пробках, смеются. Живут. И как-то от этого стало легче. Не потому что забыла – просто поняла, зачем.
– Зачем?
– Вот затем. Чтобы эти люди шли, покупали хлеб, смеялись. Это не пафосно звучит в моей голове, честно. Просто – понятно. И возвращаться стало можно.