Часть 11. Глава 32
Вернувшись в хирургический модуль, где его ждали истории болезней, пациенты и назначения, Бушмарин сел за стол, развернул папку с документами, взял ручку и начал писать. Через несколько минут он полностью погрузился в работу, и только лёгкое подёргивание левой щеки выдавало, что разговор с Романцовым не прошел для него бесследно.
А в коридорах госпиталя еще долго обсуждали сегодняшнее происшествие. Кто-то крутил пальцем у виска, кто-то пожимал плечами, кто-то посмеивался. Но все сходились в одном: Бушмарин – человек странный, непредсказуемый, но при этом талантливый врач. И это, пожалуй, было единственным, что удерживало его от серьезных неприятностей.
Рядовой Раскольников, встретивший Лавра Анатольевича в столовой через час (заходил туда проведать свою суженую), демонстративно отвернулся и прошёл мимо. Бушмарин сделал вид, что не заметил этого, хотя желваки на его скулах заходили ходуном. Он взял поднос с едой, сел за свободный стол и принялся медленно есть, глядя в одну точку перед собой.
Соболев, сидевший за соседним столом, показал взглядом на Гусара, привлекая внимание Катерины.
– Гляди, – кивнул он в сторону Бушмарина. – Герой. Сейчас ложкой суп хлебает, а час назад из пистолета по дронам палил. Ну не дурак?
– Дурак не дурак, а я слышала, Романцов его крепко отругал, – ответила Прошина. – Сказал, если еще раз такое повторится, отправит на военно-врачебную комиссию, психическое состояние проверить.
– Туда ему и дорога, – хмыкнул Соболев. – Пусть лечится. А то работать мешает. Не нравятся мне непредсказуемые люди.
Катя ничего не сказала. Она только посмотрела на Бушмарина, потом перевела взгляд на мужа, который угрюмо ковырялся в своей тарелке, и покачала головой.
– Ты прав, конечно, – сказала сидевшая рядом доктор Светлова (после краткого знакомства они решили перейти на «ты», чтобы это не мешало в работе, когда счёт идёт порой на секунды). – Выбор у тебя непростой. Лавр Анатольевич ведёт себя порой очень вызывающе. Но ведь талант, каких поискать.
– Что проку от его таланта, когда если в следующий раз он вот так же выскочит, и какая-нибудь фэпивишка ему в голову врежется? – спросил Соболев.
– Я думаю, вы преувеличиваете с Катериной, – заметила Эльвира. – Бушмарин, конечно, тут еще артист, но его чудачества никому ещё не вредили.
– А разве не он обещал Раскольникова под трибунал отдать за оскорбление «его превосходительства»? – саркастично спросила Прошина.
Светловой ничего не оставалось, кроме как пожать плечами.
– Поживем увидим, – философски заметила она.
День в прифронтовом госпитале продолжался своим чередом. Атака дронов осталась позади, став еще одной историей, которую будут рассказывать новичкам, когда те спросят, почему некоторые косятся на капитана Бушмарина.
Сам Лавр Анатольевич после обеда доработал смену, заполнил все необходимые документы, переоделся в чистую форму и вышел на улицу. Вечерело. Над госпиталем висело низкое серое небо. Бушмарин посмотрел на флагшток, где по-прежнему не было флага (чтобы не привлекать внимание противника, но капитан считал это недопустимым, хотя никому ничего не сказал), на окоп, в котором сегодня его, вероятно, спасли от неминуемой гибели, и зашагал в сторону жилого модуля.
Он шел и думал о том, что сказал ему Романцов. О том, что честь офицера – это не только стрельба по врагам, но и ежедневный, кропотливый труд по спасению жизней. О том, что иногда самый героический поступок – это не выбегать под пули, а остаться в операционной и сделать еще одну сложную операцию. И вроде всё правильно, да. Но в душе Гусар все равно был уверен, что в тот момент, когда он стоял под флагом с пистолетом в руке, то поступил правильно. Именно так, как должен был поступить офицер, воспитанный на старых, добрых традициях русской армии. На традициях, о которых здесь, в этом госпитале, похоже, уже все забыли.
Ему вспомнились некоторые фильмы о Великой Отечественной, когда командиры и бойцы вскидывали стрелковое оружие и стреляли в пикирующие самолеты фашистов. Такое их поведение никто не считал сумасшествием. Напротив, за сбитый истребитель могли дать орден, а теперь, получается, это неправильно? «Где логика? Почему тогда это считалось героизмом, а теперь безумием?» – рассуждал Бушмарин. Ответа не было.
В общежитии его ждала пустая комната. Лавр Анатольевич разделся, лег на кровать, заложил руки за голову и уставился в потолок. Перед глазами снова и снова прокручивались события сегодняшнего дня: гул дронов, выстрелы, крик Соболева, грубые руки Раскольникова, тяжелый взгляд Романцова.
Он пролежал так около часа, потом резко сел, достал из тумбочки бумагу и ручку. Он писал быстро, почти не останавливаясь, покрывая лист за листом убористым почерком. Это был рапорт. Подробный рапорт о сегодняшнем происшествии. Только писал он его не на Раскольникова, как обещал, а на имя начальника госпиталя. С подробным обоснованием своих действий и с просьбой впредь разрешить ему, в случае воздушной тревоги, занимать позицию на крыше административного модуля для отражения атак вражеских дронов из стрелкового оружия.
Закончив писать, он перечитал написанное, удовлетворенно хмыкнул и отложил бумаги в сторону. Завтра он отдаст этот рапорт дежурному. А там будь что будет. Гусар только улёгся снова, как вдруг снаружи послышался шум – прибыла техника. Военврач уже знал: так бывает только при поступлении тяжелого «трёхсотого», а значит нужно торопиться.
Бушмарин, быстро одевшись, побежал к хирургическому госпиталю. Санитарный УАЗик, весь в придорожной грязи, стоял у самого крыльца, и трое бойцов в выгоревшей форме бережно, но спешно выгружали четвертого. Тот был в сознании, но находился в глубоком травматическом шоке – бледен, как полотно, с закатившимися глазами, он мелко дрожал и скрипел зубами, сдерживая стон.
– Док! – заорал старший группы со знаками отличия старшего сержанта, чья эмблема военного медика была наполовину срезана осколком. – Растяжка!
Бушмарин одним взглядом окинул раненого. Нога в области колена была обернута бинтом, над ним виднелся жгут. Кровь сочилась, пропитывая ткань. Опытный глаз хирурга отметил главное: магистральные сосуды, судя по всему, не разорваны, а спазмировались, иначе крови было бы намного больше. Значит, время есть. Считанные минуты, но это лучше, чем ничего.
– В операционную, живо! – приказал Лавр Анатольевич, подхватывая носилки. – Что конкретно с ногой? – крикнул он на бегу.
– Плохо там всё, – выдохнул медик из эвакуационного взвода, едва поспевая за быстрым шагом Бушмарина. – Там колена нету! Осколком вырвало под корень! Наш Док хотел уж было ампутацию провести, да боец не позволил. Думали, бредит от боли. А он вдруг: везите, говорит, в госпиталь, там пришьют. Прямо так и сказал: «Пришьют». Мы уж не стали перечить, погрузили – и к вам.
В приемном покое уже суетились санитары. Когда размотали бинты, даже видавший виды военврач Соболев, подбежавший помочь, нахмурился. Картина открылась неприглядная. Голеностопный сустав отсутствовал как анатомическая структура – почти вырван целиком, словно кто-то могучей рукой выдернул стопу из сочленения. Однако опытный взгляд Бушмарина отметил: передняя и задняя большеберцовые артерии не порвались, а именно выдернулись из сустава и рефлекторно втянулись в мышечные футляры, спазмировавшись. Но главное, что заставило сердце Бушмарина забиться чаще – нервные стволы. Большеберцовый нерв, этот тончайший кабель, связующий человека с его стопой, был цел. Он оказался открыт, трепетал в ране, но не был перерван.
– Готовьте к ампутации, – сухо сказал Соболев. – Тут и говорить не о чем. Конечность нежизнеспособна.
– Господин майор, позвольте с вами не согласиться, – голос Бушмарина прозвучал тихо, но в наступившей тишине его услышали все. – Я хочу попробовать, если вы соблаговолите разрешить, разумеется, – не дожидаясь ответа, он обратился к Петраковой. – Готовьте операционную к реплантации.
Соболев глянул на Гусара недоверчиво.
– Какая реплантация, товарищ капитан? Мы не в столичной клинике.
– Попытка не пытка, господин майор, – подмигнул Лавр Анатольевич. – Так вы согласны? И потом, посмотрите сами. Нерв цел. Я его наблюдаю невооружённым глазом. Сосуды не перебиты, их можно анастомозировать. Костные культи освежим. Будем делать артродез.
– Артродез? – Дмитрий поднял брови. – Срастить голень с таранной костью напрямую? Вы точно уверены, что хотите решиться на такое? Стопа же потом сгибаться никогда не сможет, атрофируется, будет, как колодка...
– А вы желаете оставить бойца совсем без стопы? – спросил Бушмарин, и в глазах его блеснул тот самый огонь, который коллеги меж собой успели прозвать «гусарским безумием». – Чтобы он весь свой век мучился с фантомными болями, когда нерв-то цел? Нервы, сударь мой, – вот что главное. Коли они целы, мозг всегда будет чувствовать стопу. Если мы сохраним длину, пусть даже ценою неподвижного сустава, парень сможет ходить. Не на протезе, поймите, а на своей, родной стопе! Да, прихрамывать будет, но зато сможет чувствовать землю подошвой, пальцы, пусть и не сразу. А там, кто знает, до чего медицина дойдёт? Может, ему когда-нибудь и целый сустав имплантируют. Но без ноги он уже никогда ничего не почувствует. Так вы разрешаете?
Соболев, поджав губы, резко кивнул головой. Ему, если честно, и самому было интересно поучаствовать в такой операции. Да и спортивный интерес: Бушмарин хоть и чудной, со своими «сударями» да «извольте-с», но руки у него, говорят, золотые, надо бы проверить.
– Я буду ассистировать, – сказал он.
Гусар только улыбнулся в свои шикарные усы.
– Ну разумеется!
Операция длилась семь часов. Лавр Анатольевич работал как одержимый, не чувствуя ни голода, ни усталости, ни боли в затекшей спине. Первым делом он провел тщательную хирургическую обработку – удалил все нежизнеспособные ткани, размозженные мышцы, мелкие осколки кости, могущие послужить источником нагноения. Культи большеберцовой, малоберцовой и таранной костей освежил – спилил до здоровой ткани, дабы дать им возможность срастись.
Самая трудная часть ожидала впереди. Сосудистое русло. Под микроскопом, используя тончайший инструментарий, хирург искал концы передней и задней большеберцовых артерий. Работа была филигранная. Отыскать в глубине раны, среди гематомы и разорванных волокон, спавшиеся сосуды – задача трудная, почти невозможная для обычного хирурга. Отыскав артерии и вены, он снял с них адвентицию, удалил тромбы и приступил к шитью. Гусар накладывал прецизионный шов атравматической иглой, сопоставляя интиму – внутреннюю выстилку сосуда – с величайшей тщательностью, дабы не возникло тромбоза.
Когда сосудистые зажимы были сняты, в операционной повисла тишина. Кровь снова запускалась в стопу. Она, доселе безжизненно-бледная, мертвенно-желтая, начала розоветь прямо на глазах, наливаться жизнью. Пульс на артериях стопы, конечно, не прощупывался из-за нарастающего отека, но капиллярный ответ – при надавливании на подушечку пальца появлялось розовое пятно – был положительным. Стопа ожила. Она вернулась к жизни.
– Жива, – удивлённо прошептала Петракова.
Соболев, стоявший у стола, только покачал головой: не верил до конца, что такое возможно, но факт оставался фактом.
Затем пришел черед нервов. Бушмарин знал: полное восстановление проводимости нервных стволов – дело долгое, месяцы, а то и годы. Но сам факт того, что большеберцовый нерв сохранен на всем протяжении, не имеет диастаза и может быть просто уложен в ложе, не требуя шва, давал надежду на восстановление чувствительности подошвы. А это – основа устойчивости при ходьбе. Без нее человек падает.
Костный этап стал венцом операции. Бушмарин решился на артродез – создание неподвижного соединения между голенью и таранной костью стопы. Он плотно сопоставил спиленные концы большеберцовой и таранной костей, добившись максимального контакта, дабы сращение было крепким – стопа должна стоять ровно, под прямым углом к голени, чтобы человек мог стоять и ходить. Зафиксировал их мощным стержневым аппаратом внешней фиксации, который собрал из подручных комплектующих, но по всем правилам биомеханики – стержни прошли сквозь кость под разными углами, создав жесткую конструкцию. Теперь кости должны были срастись в единое целое. Стопа становилась неподвижной, лишаясь голеностопного шарнира, но сохраняя длину, форму и, главное – ощущение себя целым.
Когда последний стержень был затянут, и нога, укутанная в стерильные повязки, водружена на шину, Бушмарин устало отошёл от стола. Хирургическая маска промокла от пота, глаза ввалились, под ними залегли синие тени.
– Завтра начнется отек, – глухо сказал он, обращаясь к медсёстрам. – Надо наблюдать за состоянием стопы. Но главное мы свершили. Кровоток есть. Стопа жива.
Он вышел из отделения продышаться. Там его ждали те самые разведчики, что привезли раненого. Они сидели на корточках у стены, привычно курили в кулак. Увидев Бушмарина, старший поднялся.
– Ну что, док? – спросил с надеждой.
– Всё в порядке, – коротко ответил Бушмарин. – Стопу сохранили.
– А ходить-то? – поинтересовался из бойцов. – Сможет?
– Ну разумеется! – ответил Гусар. – С тросточкой, может статься, прихрамывая, и всё-таки на своей ноге, не на протезе.
***
Утром в госпитале только и разговоров было, что об этой операции. Соболев, вчера предлагавший ампутацию, ходил задумчивый, но, заглянув в палату к раненому, вынужден был признать: стопа розовая, теплая, пульсация сосудов определяется. Отек, правда, нарастал стремительно – пришлось делать насечки на фасциях, чтобы снять давление и не допустить некроза мышц. Но это было уже делом техники, плановой работой.
А в коридорах меж тем обсуждали вчерашнее. Атаку дронов, стрельбу Бушмарина, его разговор с Романцовым (содержания никто не знал, но все знали о том, что таковой состоялся, и представляли, какие полковник метал громы и молнии), и тут же – эту немыслимую операцию. Все сходились в одном: капитан Бушмарин – человек странный, непредсказуемый, с причудами, изъясняется, словно из девятнадцатого века явился, но при том – талантливейший врач, каких поискать.
– И вот как мне с таким Гусаром работать? – задался вопросом военврач Соболев. И снова не нашёл ответа.