Часть 11. Глава 31
Когда сирена воздушной тревоги захлебнулась своим надрывным звуком, напоминающий сплошной непрерывный вой, что означало высшую степень опасности, персонал прифронтового госпиталя среагировал мгновенно. Паники не случилось, все действовали слаженно и чётко, поскольку после прошлого налёта, который здесь называли «черным днем», учения проходили регулярно.
Коридоры опустели за считанные минуты. Санитары, врачи, медсестры, а также «трёхсотые», включая самых тяжёлых, подключённых к аппаратуре, – все исчезли за дверями подземных убежищ. Никто не хотел повторения того кошмара, когда после налета дронов искали по территории «двухсотых», когда медсестру Леночку отправили домой в закрытом гробу, а несколько человек, покалеченных осколками, до сих пор проходили длительную реабилитацию. Память о том дне была слишком свежей и тяжёлой, чтобы кто-то рисковал испытывать судьбу.
В этом всеобщем порыве к спасению только один человек двигался против потока. Лавр Анатольевич Бушмарин, капитан медицинской службы, остановился посреди ординаторской, вслушиваясь в нарастающий гул за стенами. Он видел, как мимо него пробегали люди с выражением тревоги на лицах, на его же собственном проступило выражение брезгливого презрения. Он резко развернулся и зашагал к выходу из хирургического отделения.
Дежурный фельдшер, которому заведующий Соболев приказал проверить, чтобы никто не оставался в помещениях, и после собравшийся нырнуть в укрытие, заметив хирурга, удивленно уставился на него.
– Товарищ капитан, туда нельзя! Тревога! – крикнул он, пытаясь преградить дорогу.
– Прочь с дороги, сударь, – жёстко сказал, как отрезал Лавр Анатольевич.
В его руках фельдшер только теперь заметил кобуру с пистолетом и дополнительной обоймой.
– Вы что задумали?! С ума сошли?! – фельдшер попятился, глядя на то, как капитан, вытащив оружие, передергивает затвор, проверяя наличие патрона в патроннике.
Привычным движением расправив свои шикарные усы, Бушмарин, не обращая внимания на хамство подчиненного, покинул отделение и зашагал вперёд. На территории госпиталя гул стоял невыносимый. Несколько дронов уже барражировали на небольшой высоте, высматривая цели. Их роторы резали воздух с противным визгом.
Лавр Анатольевич, пройдя несколько шагов, остановился и огляделся, оценивая обстановку. Взгляд его упал на флагшток, где в особо торжественных случаях поднимался государственный флаг. Место вокруг было открытым, хорошо просматриваемым со всех сторон и, по всем законам военной логики, абсолютно смертельным. Но именно туда Бушмарин, усмехнувшись чему-то, и направился.
Он шел неспешным шагом, словно вышел на вечерний променад. Остановившись у флагштока, военврач поправил воротник врачебного халата, поднял пистолет и, задрав голову к небу, начал тщательно прицеливаться в один из дронов, который кружил особенно низко.
Дмитрий Соболев в это время стоял в проеме двери, ведущей прямо их хирургического корпуса в подземный блиндаж. Он уже почти нырнул внутрь, когда краем глаза заметил за окном движение. Военврач всмотрелся и замер, отказываясь верить увиденному. Бушмарин стоял посреди двора с пистолетом, задрав голову к небу. Со стороны это выглядело настолько дико, что Соболев на мгновение решил, что у него начались галлюцинации от недосыпа.
Военврач выскочил из двери, забыв про опасность, распахнул окно и заорал во всю глотку:
– Бушмарин! Вы с ума сошли?! Живо в укрытие! Какого черта вы творите?!
Капитан прекрасно услышал крик, но даже не обернулся. Он плавно нажал на спуск. Выстрел прозвучал глухо, пуля ушла в молоко, не причинив дрону никакого вреда.
– Лавр Анатольевич! – Соболев продолжал кричать, сам рискуя попасть под удар. – Немедленно прекрати заниматься ерундой! Бегом в блиндаж! Это приказ!
Только тогда Бушмарин соизволил повернуть голову. Он посмотрел на Соболева с выражением снисходительной укоризны, словно взрослый на расшалившегося ребенка. Пистолет он чуть опустил, но в укрытие не двинулся.
– Ваше высокоблагородие, – произнес он с расстановкой, чеканя каждое слово. – Вам ли, человеку военному, не знать, что офицеру русской армии, потомственному дворянину не пристало праздновать труса, отсиживаясь в укрытии в то время, как держава в опасности, а над станом нашим вьется вражья сила, грозящая беззащитным и страждущим. Сие есть дело чести, сударь! И я намерен принять сей вызов, сколь бы неравны ни были силы.
С этими словами он снова вскинул пистолет и выстрелил еще раз. Пуля прошла гораздо ближе к цели – дрон вильнул в сторону, но продолжал полет. Судя по траектории движения, оператор, управлявший гаджетом, был весьма заинтригован поведением странного человека в белом халате и с оружием в руках. Потому решил поиграть с ним в кошки-мышки.
Соболев несколько секунд смотрел на Гусара, открыв рот, затем перевел взгляд на Катю Прошину, которая стояла позади в дверях блиндажа, держась за косяк. Дмитрий подошел к ней, ткнул пальцем в сторону стреляющего Бушмарина и спросил:
– Катя, скажи мне честно, как медик медику. У него с головой все нормально? Я серьезно спрашиваю. Какого... как такого к нам прислали? Он же псих. Настоящий, клинический, – Соболев выразительно покрутил пальцем у виска. – Он на всю голову долбанутый, или я не прав?
Доктор Прошина посмотрела на Бушмарина, потом на Соболева, и пожала плечами.
– Вы удивитесь, Дмитрий, но в работе он очень талантлив, – подала голос новый реаниматолог Эльвира Светлова, прибывшая незадолго до Гусара. – Я видела, как он операции проводит, как он диагностирует. Это действительно высший уровень. А вот в обычной жизни... – она запнулась, подбирая слова, – правда, ведет себя порой удивительно непредсказуемо. Но чтобы так, посреди налёта дронов...
– Да это же клиника, Эльвира Николаевна! – перебил ее Соболев. – Он сейчас себя угробит и других подставит! Смотрите!
Бушмарин тем временем расстрелял всю обойму. Он действовал неторопливо и обстоятельно: выщелкнул пустой магазин, убрал его в карман докторского халата, извлёк новый, вогнал на место, передернул затвор. Все движения были отточены, словно он не под обстрелом стоял, а на стрельбище. Он снова поднял руку с пистолетом, целясь в очередной дрон, который заходил на разворот прямо над территорией госпиталя.
В этот момент из-за угла склада выскочил рядовой Раскольников. Он, как и все, прятался в блиндаже под соседним модулем, но, видимо, не выдержал, когда ему передали, что творится во дворе. Родион бежал, пригибаясь. Лицо его было сосредоточенным и злым. Сам-то он уже побывал на передовой и прекрасно знал, чем заканчиваются подобные «дуэли».
Раскольников подлетел к Бушмарину со спины. Капитан даже не обернулся – он был слишком увлечен стрельбой. Солдат просто бросился ему в ноги, сбивая на землю. Гусар рухнул на гравий, пистолет отлетел в сторону.
– Вы что себе позволяете!.. – заорал Бушмарин, пытаясь встать и отбиваясь локтями. – Руки! Убери свои грязные руки! Вот трибунал у меня пойдешь, собачий сын!
Но Раскольников не слушал. Он подхватил упирающегося капитана под мышки, взвалил на себя и, не обращая внимания на удары кулаками по спине, потащил к ближайшей узкой щели, выкопанной метрах в пятнадцати от флагштока и прикрытой маскировочной сетью как раз на случай беспилотных нападений. Бушмарин брыкался, пытался вырваться, материл Раскольникова на чем свет стоит, но хватка у солдата была мертвая.
– Пусти, грязный холоп! – кричал Лавр Анатольевич, задыхаясь от ярости. – Ты не смеешь! Я офицер! Тебя перед строем за такое расстреляют!
Раскольников дотащил брыкающегося военврача до окопа и буквально скинул внутрь. Бушмарин кубарем покатился по дну, обдирая локти о корни и камни. Раскольников спрыгнул следом, нависнув над ним.
– Сидеть, – коротко бросил он. – Не высовываться.
Гул дронов начал стихать. Они уходили в сторону линии фронта, видимо, израсходовав боезапас или не найдя достойных целей. Тот оператор, который хотел было позабавиться со странным человеком, видимо, передумал. Где-то вдалеке, километрах в двух-трех, прогремели два взрыва – сухо, отрывисто, безобидно для госпиталя. Потом еще один, подальше. И наступила обычная прифронтовая тишина, заполненная лишь далеким гулом артиллерии.
Бушмарин поднялся со дна окопа. Вид у него был затрапезный: белый халат перепачкан землей, на локтях ссадины, на лице грязь. Но глаза горели таким праведным гневом, что Раскольников на мгновение опешил.
– Ты... ты... – Бушмарин тыкал пальцем в Родиона, пытаясь отдышаться. – Ты, негодяй! Посмел поднять руку на офицера! На своего командира! Если бы ты не был обычным солдатом, серой скотиной, я бы непременно вызвал тебя на дуэль! Дуэль, слышишь?! Мы бы стрелялись на пистолетах, как благородные люди!
Раскольников молча смотрел на него, никак не реагируя на поток брани.
– Но ты рядовой, – продолжал Бушмарин, постепенно повышая голос. – А я капитан. Ты нанес мне тяжелейшее оскорбление, которое смывается только кровью. Но поскольку ты деревенщина, не способная понять правил чести, я поступлю иначе. Напишу рапорт! Подробнейший рапорт об этом возмутительном происшествии! С требованием жестко наказать тебя! Ты у меня будешь в дисциплинарном батальоне землю грызть! Ты…
Раскольников, не дослушав, пожал плечами, развернулся и, не сказав ни слова, вылез из окопа. Бушмарин еще несколько секунд потрясал кулаками ему вслед, затем сплюнул, отряхнулся и полез следом.
Когда он выбрался на поверхность, вокруг уже собирались люди. Санитары, медсестры, врачи выходили из укрытий, озираясь по сторонам, проверяя, не прилетело ли чего. Увидев Бушмарина, некоторые отводили взгляды, кто-то качал головой, кто-то криво усмехался. Лавр Анатольевич прошел сквозь строй этих взглядов с высоко поднятой головой, словно не он только что валялся в окопе, а возвращался с победой.
Соболев проводил его взглядом и недовольно покачал головой.
– Я не знаю, какой он хирург, но с психикой у этого человека точно большие проблемы, – резюмировал он кратко.
Через полчаса, когда обстановка нормализовалась и объявили отбой тревоги, к Бушмарину подошел запыхавшийся сержант Свиридов.
– Товарищ капитан, вас начальник госпиталя вызывает. Срочно. К себе в кабинет.
Бушмарин кивнул с таким видом, будто только этого и ждал. Он поправил свежий халат, пригладил волосы и направился к административному модулю. По пути он мысленно репетировал речь, которую скажет полковнику. О долге, о чести, о том, что офицер не имеет права прятаться, когда его подчиненные в опасности.
Романцов сидел за столом, на котором лежала раскрытая папка. Когда Бушмарин вошел и доложил о прибытии, полковник не предложил ему сесть. Поднял голову и посмотрел на военврача долгим, тяжелым взглядом. Гусар стоял навытяжку, глядя прямо перед собой, в стену над головой полковника.
Наконец Романцов заговорил. Голос у него был тревожный.
– Лавр Анатольевич, я сейчас выслушал доклад дежурного офицера. Мне доложили о вашем поведении во время атаки дронов. Теперь хочу задать вам один вопрос. Только один. И вы на него ответите четко и по существу, – полковник сделал паузу, взял со стола карандаш, повертел его в пальцах и отложил в сторону. Затем снова поднял глаза на Бушмарина и спросил, медленно, разделяя каждое слово: – Капитан... вы отдаете себе отчет в своих действиях?
Бушмарин слегка качнулся на каблуках, но с места не сошел. Он смотрел прямо перед собой, и в его глазах не было ни тени сомнения.
– Так точно, господин полковник, – ответил он четко, с металлическими нотками в голосе. –Полностью осознаю свои действия. Я выполнял офицерский долг. В тот момент, когда вражеские беспилотные летательные аппараты осуществляли налет на вверенный вам госпиталь, я счел невозможным отсиживаться в укрытии, оставив беззащитными пациентов и персонал. Я предпринял попытку нейтрализовать воздушные цели из табельного оружия.
Романцов слушал, и с каждой секундой его лицо становилось все более каменным. Он поднял руку, останавливая Бушмарина.
– Стоп. Стоп. Значит, вы осознаете, что вышли на открытое пространство, где вас в любой момент могли убить? Вы осознаете, что стреляли из пистолета по дронам, которые летят на скорости в несколько десятков километров в час? Вы осознаете, что эффективная дальность стрельбы из этого оружия – метров пятьдесят, а дроны были выше и быстрее?
– Я не мог оставаться в стороне, – упрямо повторил Гусар. – Честь офицера не позволяет...
– Честь, – перебил его Романцов. – А вы знаете, что такое честь офицера медицинской службы, капитан? Это сохранять жизни. Лечить раненых. Организовывать работу медперсонала. А не выбегать с пистолетом на дроны!
Романцов встал из-за стола, прошелся по кабинету, остановился напротив Бушмарина.
– Вы понимаете, что рядовой Раскольников, которого вы сейчас хотите наказать, спас вам жизнь? Вы это понимаете? Если бы не он, вас бы сейчас здесь не было. Вы бы лежали в морге, а я бы писал объяснительную в штаб, почему у меня капитаны с катушек слетают и гибнут ни за грош.
Бушмарин дернулся, хотел что-то возразить, но Романцов не дал.
– Молчать! Я не закончил. Вы будете писать рапорт на Раскольникова? Пишите. Я его приложу к моему рапорту на вас. О том, что капитан медицинской службы в условиях боевой обстановки проявил недисциплинированность, создал угрозу для жизни личного состава, нарушил приказ об укрытии при воздушной тревоге. И посмотрим, чей рапорт быстрее дойдет до штаба!
Лавр Анатольевич побледнел. Он смотрел на полковника, и в его взгляде впервые мелькнуло что-то похожее на растерянность.
– Но, господин полковник, я…
– Никаких «но», – отрезал Романцов. – Вы талантливый врач, Бушмарин. Я это знаю и ценю. Но ваши выходки... эти ваши закидоны... они должны прекратиться. Вы здесь не для того, чтобы играть в войнушку. Вы здесь для того, чтобы людей лечить. Уясните это раз и навсегда.
Романцов вернулся за стол, сел, устало потер переносицу.
– Идите, капитан. И помните наш разговор. Следующий раз, когда вы решите повторить свой подвиг, я отстраню вас от работы и отправлю к психиатру на комиссию. В принудительном порядке. Всё понятно?
Бушмарин сглотнул, вытянулся еще сильнее.
– Так точно-с, господин полковник.
– Свободны.
Бушмарин четко развернулся и вышел из кабинета, аккуратно прикрыв за собой дверь. В коридоре остановился, прислонился спиной к стене и несколько секунд стоял неподвижно, глядя в одну точку. Потом глубоко вздохнул, привычно провел пальцами по усам, разглаживая их, и зашагал по коридору в сторону хирургического отделения.
По пути ему встретилась доктор Светлова. Увидев Бушмарина, она на секунду замедлила шаг, но ничего не сказала. Лавр Анатольевич прошел мимо, даже не взглянув на нее. Он глядел прямо перед собой, и на лице его застыло выражение человека, которого только что несправедливо обидели, но который не намерен сдаваться, поскольку «Душу – Богу, сердце – женщине, долг – Отечеству, честь – никому».