Я стою у порога собственной квартиры. Паспорт дома остался, за ним и приехал. А на коврике — чужие ботинки. Рыжие, замшевые, с дурацкой пряжкой. Сорок третий размер. У меня — сорок пятый.
Три дня назад Лена сказала фразу, от которой до сих пор скулы сводит:
— Мне нужно пространство. Просто побыть одной. Подумать. Ты же взрослый мужик, Жень, ты поймёшь.
Я понял. Собрал сумку, кинул пару футболок, зарядку, бритву. Позвонил Серёге.
— Пустишь на пару ночей?
Серёга — мужик нормальный. Не стал спрашивать «что случилось», сказал: «Пиво в холодильнике, раскладушка в кладовке». Через сорок минут я сидел у него на кухне в Бутово и смотрел, как он режет колбасу «Останкинскую» на газете.
Паспорт нужен был в понедельник — в налоговой записан на приём, менять данные после перерегистрации ИП. Точно помнил, что оставил его в верхнем ящике комода. Лена сказала «два-три дня», я уехал в пятницу. Воскресенье, семь вечера. Думал — заскочу, возьму, уеду. Пять минут.
Дверь открыл тихо. Не специально — привычка. Двадцать два года привычки. Только в этот раз на моём месте у двери стояли чужие рыжие ботинки.
Из комнаты — музыка. Негромко, какой-то джаз. Мы с Леной джаз никогда не слушали. Я «Любэ» слушаю и Высоцкого. Она — радио в машине, что попадётся. А тут — джаз.
На кухне — два бокала. Вино красное. Бутылка на столе, этикетка — «Шато» какое-то, не наша «Фанагория» за шестьсот рублей из «Пятёрочки». На тарелке — сыр нарезанный, виноград. Красиво разложено. Мне она сыр на тарелку не раскладывала — кидала кусок «Российского» и нож рядом.
Стою на кухне и чувствую, как внутри что-то щёлкает. Не ломается, не рвётся — щёлкает. Как выключатель.
Из комнаты — её смех. И мужской голос. Низкий, бархатный, как у ведущего на корпоративе.
Я не стал заходить в комнату.
Многие скажут — надо было вломиться, за грудки взять, по морде дать. Может, кто-то бы так и сделал. Но мне сорок восемь, и за эти годы я понял: скандал — это когда ещё надеешься. Когда не надеешься — просто делаешь, что надо.
А надо было: паспорт из комода, документы на квартиру из папки в шкафу, флешка с копиями — в ящике стола. Всё в коридоре и в зале, до спальни идти не надо.
Снял ботинки. В носках прошёл к комоду. Паспорт на месте. Шкаф — папка с документами, синяя, с надписью «Документы» моим почерком. Я эту папку завёл, когда квартиру покупали в две тысячи девятом. Двушка на Ленинградке, шестьдесят два метра, четвёртый этаж, панелька. Брали за четыре двести. Полтора миллиона внёс из своих, копил с армии. Остаток — в ипотеку на шестнадцать лет. Закрыл за двенадцать, досрочно. Один. Каждый рубль — мой. Лена не работала последние восемь лет, «занималась домом». Дом — двушка в шестьдесят два метра.
Флешку достал. Сунул всё в карман куртки.
И тут из спальни — её голос:
— Котик, принеси воду, там в холодильнике, с лимоном.
Котик. Двадцать два года я был «Жень» или «Евгений». А этот — «котик». Мне она воду не просила принести — я сам ходил, сам наливал, сам убирал стакан.
Услышал шаги — «котик» шёл на кухню. Босиком. По моему ламинату, который я стелил три дня, ободрав колени, потому что нанимать рабочих за тридцать тысяч Лена считала расточительством. «Ты же рукастый, Жень. Зачем деньги выбрасывать?»
Рукастый.
Я вышел в коридор, надел ботинки, дверь закрыл мягко. Спустился пешком — лифт шумит, услышат. Сел в Камри, двенадцатого года, пробег двести сорок. Завёл. Руки не тряслись. Было ощущение, как после того, как зуб вырвали — ещё не больно, но знаешь, что будет.
Приехал к Серёге. Он посмотрел на меня и достал водку. Не пиво — водку.
— Рассказывай.
Рассказал коротко. Ботинки, вино, джаз, «котик». Серёга налил ещё:
— Ты его видел?
— Нет. Ботинки видел. Сорок третий. Рыжие. С пряжкой.
— С пряжкой, — повторил Серёга и покрутил головой. — Это, Жень, какой-то хлыщ. Нормальный мужик рыжие ботинки с пряжкой не наденет.
Первый раз за вечер я усмехнулся.
На следующий день — налоговая. Паспорт при мне, документы при мне. Дела — это дела. Развалиться можно потом. Или не разваливаться вообще.
Лена позвонила в обед.
— Жень, ты когда вернёшься? Я подумала. Мне уже лучше. Приезжай.
Голос — как обычно. Спокойный, скучающий. Будто ничего не было.
— Подумала, значит. Быстро ты.
— А чего тянуть? Просто устала немного. Перезагрузилась. Давай вечером, я ужин сделаю.
Ужин. Она мне ужин не готовила последние года три. Я сам жарил мясо, сам варил макароны. Она говорила: «Я не обязана стоять у плиты, это не пятидесятые».
— Лен, — сказал я. — Тебе размер обуви сорок третий о чём-нибудь говорит?
Секунда, две, три.
— Ты приезжал?
— За паспортом. Я же говорил — в понедельник в налоговую.
— Жень, это не то, что ты думаешь.
Двадцать два года — и она выдаёт фразу из плохого сериала. В прихожей ботинки, на кухне вино на двоих, из спальни мужской голос — но это не то, что я думаю. Сантехник пришёл трубы проверить? В рыжих замшевых ботинках? Под джаз?
— Лена, мне без разницы. Подам на развод.
— Ты серьёзно? Из-за одного раза?
«Одного раза». Значит, уже не «не то, что ты думаешь», а «одного раза». Быстро с первой версии на вторую перескочила.
— Из-за рыжих ботинок, — сказал я и повесил трубку.
Серёга сказал — живи сколько надо. Раскладушку поставили у стены, я купил постельное бельё в «Ашане» за восемьсот рублей — клетчатое, синее. Своё, не серёгино.
Утром позвонил адвокату. Борис Аркадьевич — познакомились, когда ипотеку рефинансировал. Сухой, в очках, говорит мало, берёт десять тысяч за консультацию, но каждое слово — на вес.
— Квартира оформлена на вас?
— На меня. Покупал до брака, ипотеку оформлял на себя. Брак — через полгода после покупки.
— Тогда квартира ваша. Но ипотечные платежи, внесённые в период брака, — она может претендовать на половину этих сумм. Не квартиры — сумм.
Я посчитал. Из двенадцати лет выплат почти все — в браке. Набежало примерно четыре миллиона восемьсот. Половина — два четыреста.
— А если она не работала?
— Суды часто считают, что неработающая жена «вела домашнее хозяйство» и тем самым вносила вклад. К сожалению.
Вела домашнее хозяйство. В двушке, где я сам менял смесители, сам стелил ламинат, сам таскал мусор, сам ходил в «Леруа» за плиткой.
Два четыреста — больно, но не смертельно. Квартира на Ленинградке сейчас стоит тринадцать с половиной миллионов. Продавать не буду. Это мои стены.
Лена звонила каждый день. Сначала — агрессивно:
— Ты как ребёнок. Подумаешь, человек зашёл. Мы просто разговаривали.
Просто разговаривали. Под джаз. С виноградом. «Котик, принеси воду» — видимо, курс доллара обсуждали.
Потом — жалобно:
— Жень, ну двадцать два года. Нельзя всё выбросить из-за одной ошибки. Я живой человек, мне тоже нужно внимание.
Внимание. Квартиру — сделал. Машину — отдал ей свою Мазду-3, когда Камри купил. Каждое лето — Турция или Крым, нормальный отель за сто двадцать тысяч на двоих. Шуба — сто пятьдесят тысяч, «Снежная королева», норка. Ремонт в ванной — двести тысяч, сам плитку клеил. Зубы — керамика, триста тысяч, в кредит, полгода выплачивал.
Какого ей ещё внимания не хватило?
А потом она выдала фразу, после которой я окончательно перестал сомневаться. Я спокойно объяснял по телефону, что подал заявление, и она вдруг:
— Может, если бы ты был интереснее, я бы не искала на стороне. Ты как диван — надёжный, удобный, но с ним не о чем поговорить.
Как диван. Двадцать два года я был диваном. Платил, чинил, возил, терпел.
— Ладно. Диваны заявлений в суд не подают. А я — подал.
Через неделю Лена подключила мать — Валентину Степановну. Семьдесят два года, голос как болгарка. Восемь утра, суббота.
— Женя, ты что творишь? У Лены глаза на мокром месте. Мужик должен прощать.
— Валентина Степановна, а мужик должен терпеть, когда в его квартире чужие ботинки стоят?
— Какие ботинки? Лена говорит, ты всё выдумал. Паранойя у тебя.
Рыжие замшевые ботинки с пряжкой — моя паранойя. Два бокала вина — фантазия. Мужской голос из спальни — галлюцинации.
— Вашей дочери сорок пять лет. Она взрослый человек. Я тоже. Разберёмся сами.
— Ты её погубишь! Она без тебя пропадёт!
Пропадёт. Женщина, которая восемь лет не работала, ездила на моей машине, ходила на маникюр каждые три недели за три тысячи, покупала сумки в «Стокманне» по двадцать тысяч.
— До свидания, Валентина Степановна.
Положил трубку, заблокировал номер. Не из злости — из экономии нервов.
Серёга ни разу не спросил «может, простишь». По вечерам чинил блоки питания — электронщик, руки золотые, — а я читал или смотрел в стену. Как-то сказал:
— Ты, Жень, квартиру-то ищи. Не потому что гоню — живи. Но тебе своё надо.
Он прав. Своё — это когда дверь закрыл и никто не скажет «мне нужно пространство».
Начал смотреть. Однушки в Москве в нормальном районе — от шести миллионов. На счету — миллион восемьсот, откладывал последние три года по пятьдесят тысяч. Лена не знала — не спрашивала. Зарплата сто семьдесят, ей отдавал сто двадцать, остальное — на карту, которую она не видела.
Ипотека. Вторая за жизнь. Первую вытянул — вторую вытяну. В ВТБ посчитали: пятнадцать лет, ставка семнадцать и два, ежемесячный — шестьдесят пять тысяч. Из ста семидесяти минус шестьдесят пять — сто пять на жизнь. Можно.
Нашёл однушку на Войковской. Тридцать восемь метров, третий этаж, кирпич, ремонт — сойдёт. Кухня восемь метров, балкон застеклённый. Пять миллионов девятьсот. Минус мой первоначальный — ипотека на четыре сто.
Подписал договор через две недели после рыжих ботинок.
Суд. Лена наняла адвоката — женщину в красном пиджаке, с ходу:
— Мой клиент требует раздела совместно нажитого имущества: половину квартиры, половину автомобиля, компенсацию за восемь лет ведения домашнего хозяйства.
Компенсацию за ведение хозяйства. В квартире, где я сам всё делал. Это как если бы охранник автостоянки потребовал долю в каждой машине — за то, что рядом стоял.
Борис Аркадьевич достал мою синюю папку: договор купли-продажи — дата до брака, ипотечный договор — на моё имя, справки о доходах — только мои. Лена официально не работала ни дня.
— Квартира приобретена до брака. Ведение домашнего хозяйства ответчицей не подтверждено — ремонтные работы выполнялись истцом лично, что подтверждается чеками на его имя.
Чеки. Я хранил каждый. «Леруа Мерлен», «Петрович», «OBI». Плитка, клей, ламинат, смесители, краска. Всё — с моей карты.
Адвокат Лены попросила перерыв.
Лена сидела напротив. Накрасилась, платье надела. Смотрела, будто ждала, что встану и скажу: «Ладно, Лен, поехали домой». Я не встал. Смотрел в окно — там мужик в оранжевой жилетке подметал тротуар. Спокойно работал. Мне тоже хотелось просто спокойно работать.
Суд длился два месяца. Три заседания. На втором Лена заплакала по-настоящему. Я видел разницу — когда для публики, у неё подбородок дрожит и голос тонкий. А когда по-настоящему — лицо кривится, нос краснеет, шмыгает и вытирается ладонью.
Не жалко. Пусто. Как вычистил гараж: было полно хлама, стало чисто, гулко и холодно.
На третьем заседании — решение. Квартира на Ленинградке — моя. Камри — моя. Мазда — делим: Лене компенсация сто двадцать тысяч, половина рыночной стоимости машины с пробегом двести тысяч. И два миллиона двести — компенсация ипотечных выплат в период брака. Борис Аркадьевич отбил двести тысяч от изначальных требований — доказал, что часть платежей шла из моих добрачных накоплений.
Итого ей — два триста двадцать. Больно. Но квартира — тринадцать с половиной миллионов — моя. Однушка на Войковской — моя. Выплачу.
После суда Лена позвонила. Последний раз. Голос тихий, без истерики:
— Жень, я понимаю, что дура. Это правда был один раз. Его зовут Артём, фитнес-тренер из клуба на Соколе. Мне сорок пять, Жень. Показалось, что жизнь проходит. Он говорил красиво. Я думала — ну хоть какие-то эмоции.
Фитнес-тренер. Рыжие ботинки, джаз. Мне стало даже не противно — скучно. Как пересказ сериала, который уже видел. Жена за сорок, тренер, «жизнь проходит».
— Лена. Ты двадцать два года говорила, что я рукастый, надёжный, диван. На этом диване двадцать два года лежала и смотрела, как я ипотеку плачу. А потом позвала тренера в мою спальню, налила ему вино из моего холодильника и попросила «котика» принести воду с лимоном.
— Жень, я вернусь на работу. Подруга предлагает администратором, тридцать пять тысяч. Мы можем начать сначала.
Тридцать пять тысяч. Администратором. После восьми лет на моей шее.
— Лен, тебе квартира нужна?
— Что?
— На Ленинградке сдавать буду. Себе купил однушку. Хочешь — снимай по рыночной цене. Сорок пять тысяч в месяц.
— Ты шутишь?
— Нет. Не хочешь — ищи другую. Есть мать, подруги, есть Артём с рыжими ботинками. Разберёшься.
Она положила трубку. Не я — она. Первый раз за весь этот бардак.
От Серёги съехал через три недели после суда. Поблагодарил — бутылка хорошего виски и набор головок Bosch, он давно хотел. Серёга пожал руку:
— Жень, ты мужик. Заходи без повода.
Однушка на Войковской пахла чужим ремонтом. Пусто. Привёз кровать из «Хоффа» за двадцать восемь тысяч с матрасом, стол с «Авито» за четыре, стул, чайник. Кружка — одна, белая, без рисунков. Сковородка «Тефаль». Постельное — то самое клетчатое из «Ашана».
У стены — инструменты. Ящик с Fiskars'овскими отвёртками, дрель Metabo, уровень. Лена говорила: «Убери своё железо, глаза мозолит». А теперь это железо стоит у стены и никому не мозолит. Потому что глаза тут — только мои.
В первый вечер пожарил стейк. Мраморная говядина из «Мираторга», кусок за восемьсот рублей — раньше бы не взял, Лена бы сказала «дорого». Моя кухня, мой стейк. На чугунной сковородке, с солью и перцем. Стейк, хлеб, чай.
Через месяц сдал Ленинградку. Молодая пара, программисты, сорок пять тысяч в месяц, договор на год. Почти закрывает ипотечный платёж за Войковскую — доплачиваю из своих двадцатку.
Лена переехала к матери в Мытищи. Однушка, сорок два метра. Две взрослые женщины в одной комнате — ну, удачи. Пространства там — до стены дотянуться.
Артём, как рассказал знакомый Димка из того же фитнес-клуба, испарился. Как стало ясно, что квартиры не будет и Лена не богатая разведёнка, а женщина без работы с матерью в Мытищах, — «котик» пропал. Ни звонка. Димка добавил: Артёму двадцать девять. Я давал стабильность двадцать два года, а он — пока вино не кончилось.
Воскресенье. Сижу на кухне в однушке на Войковской. За окном двор, дети бегают, кто-то паркуется криво. На столе — кружка чая. По телевизору «Спартак» проигрывает, как обычно.
Телефон молчит. Никто не звонит, не просит «пространства», не присылает тёщу с голосом-болгаркой.
На стене — полка. Повесил вчера, ровно, по уровню. На полке — книги: Акунин, Ремарк, справочник по сметному делу.
Ботинки у двери — мои. Сорок пятый размер. Без пряжек.
Допиваю чай, мою кружку и ставлю на сушилку. Одну.