Петр Сергеевич прилаживал на провод третий фонарик, и руки у него тряслись — не от старости, от злости. Валентина Ивановна стояла внизу, придерживала стремянку, и нервный тик под левым глазом дёргался так, будто уже не прекратится никогда.
– Левее, Петь, – сказала она. – И красный рядом с жёлтым не вешай, некрасиво будет.
Он промолчал. Повесил, как она сказала. Слез, отряхнул колени.
А началось всё в понедельник.
Андрюша приехал к ним с Тамарой. Валентина Ивановна вафель напекла, самовар поставила, ждала их с Петром уже с обеда. Знали, что сын на юбилей приглашает — вот и думали: приедет, расскажет, куда прийти, во сколько. Петр Сергеевич костюм из шкафа вытащил, нафталином пропахший, отряхнул, на плечики повесил — хотел в химчистку сдать.
– Ну что, где гулять будем? – спросил отец, когда сын с Тамарой вошли и сели за стол. – Я вот прицелился в пиджак новый. Думал, серый солиднее для ресторана.
Андрюша кашлянул, глаза отвёл. Тамара рядом сидела, смотрела в чашку.
– Пап, мам, я хотел с вами по-человечески поговорить, – начал он. – Мы с Тамарой решили отметить юбилей в хорошем месте. Там будут партнёры, коллеги, депутат из района придёт. Люди, с которыми по работе постоянно пересекаемся.
– Ну и правильно, – кивнула Валентина Ивановна. – Одевайся посолиднее тогда, на фото потом будет красиво смотреться.
– Мама, вот о чём я и хотел сказать, – Андрей помялся. – Вы там будете лишними. Совсем другая публика, понимаешь? Вам будет скучно. Вы же там ни с кем не знакомы, о чём разговаривать будете? Это такие мероприятия, где речь идёт об инвестициях, стратегиях развития. Всё официально, костюмы, галстуки, тамада со списком клиентов выходит.
Валентина Ивановна почувствовала, как что-то сжалось в горле. Ладонь легла на стол, пальцы сами провели по клеёнке, нащупывая узор — будто за что-то цеплялись.
– Мы тебя, родного сына, поздравить не можем?
– Да можете, конечно, – Тамара вмешалась с таким мягким голоском, как всегда. – Андрюша просто хотел сказать, что атмосфера будет деловая. Там же не просто отдохнуть, там нужно лица показать. Вы меня поймите, мы не хотим вас в неловкое положение ставить. Мы вас любим и уважаем, но всё должно быть по-взрослому.
Петр Сергеевич хмуро молчал. Кулак на коленке сжался, побелел. Валентина Ивановна видела — сейчас взорвётся.
– По-взрослому, говоришь? – тихо спросил он. – Это значит, что мы с матерью, которые тебя подняли, в институт отправили, на свадьбу деньги наскребли, теперь на твой юбилей — никто?
– Пап, ну не надо так, – Андрей нервно потёр затылок. – Ты же всё понимаешь. Ресторан на сто человек. Триста тысяч банкет стоит. Фуршетные столы, музыканты, ведущий. Там дресс-код, приглашения печатные. Мы же не в клубе районном гуляем. Я на своей должности не могу просто так родню привести, должна быть логика. Вы же не бизнесмены, не госслужащие.
– А кто мы, по-твоему? – спросила Валентина Ивановна. – Люди второго сорта?
– Мам, не передёргивай, – Тамара голову склонила. – Мы просто реалистично смотрим на вещи. Вы приедете, будете сидеть за столом и скучать, мы будем переживать, что вам не интересно. Лучше уж мы к вам потом заедем, отдельно отпразднуем, тортик привезём, подарим что-нибудь.
– Как цирк какой-то, – не выдержал Петр Сергеевич. – Сын собственный не приглашает на пятидесятилетие, потому что ему стыдно перед какими-то депутатами!
– Пап, не стыдно. Это просто разные форматы. Ты же сам в сорок лет не звал на свой день рождения моих одноклассников. Вот и я не зову пенсионеров на корпоративное мероприятие.
Слово «пенсионеров» повисло в воздухе. Валентина Ивановна встала. Руки за спину сцепила — чтобы не видели, как трясутся.
– Ладно, Андрюша, – сказала она ровным голосом. – Иди. Гуляй с нужными людьми.
Сын ушёл быстро, даже вафли не доел. Тамара что-то ещё говорила в прихожей — про то, что приедут на следующей неделе, принесут фотографии с банкета. Валентина Ивановна кивала, провожала. Потом закрыла дверь и прислонилась к ней лбом. Постояла так. Лоб холодил дерматин. Из кухни пахло вафлями.
Петр Сергеевич в окно глядел, не оборачивался.
– Петь, – позвала она. – А давай мы сами юбилей Андрюшке устроим?
– Какой юбилей? Он же сказал — не надо.
– Он сказал, что мы на его вечеринке лишние. А у нас будет своя. В субботу. Накроем столы во дворе, позовём всю улицу. Скажем — у нашего сына юбилей, а он в Москве с партнёрами гуляет, так что мы тут за него радуемся.
Петр Сергеевич посмотрел на неё, прищурился.
– Ты серьёзно?
– Абсолютно.
Он помолчал. Потом встал, убрал костюм обратно в шкаф.
– Ладно, – сказал. – Надо фонарики купить.
В четверг Валентина Ивановна прошлась по улице. Зашла к Люде, соседке из второго подъезда. Потом к Сергею через дом. К тёте Клаве из крайнего подъезда. К Николаевым, у которых пятеро детей. Говорила всем одинаково: в субботу, в шесть вечера, во дворе.
– У сына юбилей, пятьдесят, – объясняла она. – Он в городе отмечает, с работы народ собирает. А мы тут за него порадуемся.
– А что приносить-то? – спрашивала Люда.
– Да ничего особенного. Что есть. У кого огурцы, у кого салатик. Столы накроем, музыку включим. По-человечески.
Люда кивала:
– Придём. Я селёдку с картошкой сделаю. И мужика своего приведу, он на гармошке играет.
– Вот и ладно.
К субботе Валентина Ивановна с Петром Сергеевичем вынесли во двор два больших стола, застелили скатертями. Пётр повесил гирлянду, фонарики, нашёл где-то китайские бумажные шары — красные и жёлтые. Прикрепил к дереву плакат: «Андрею — 50!»
Валентина Ивановна наготовила холодца, винегрета, сделала закуску из помидоров с сыром. Петр Сергеевич сгонял в магазин за хлебом и напитками, притащил два ящика лимонада и минералки. Соседи начали подтягиваться уже в половине шестого. Люда — с селёдкой. Сергей — со своим фирменным оливье в тазике. Николаевы принесли пять пирогов — с капустой, с картошкой, с ягодами. Тётя Клава притащила банку малинового варенья, сушки и свою табуретку, потому что на чужих стульях ей спина болит. Колька из соседнего дома приволок шашлыки — с вечера замариновал.
– Я мангал поставлю, – объявил он. – Через полчаса будет готово.
Столы ломились. Никакого кейтеринга, никаких фуршетных стоек. Скатерти в горошек, пироги на газетках, банка варенья без крышки. Всё простое. Всё настоящее.
К семи вечера во дворе собралось человек тридцать. Людин муж достал гармонь, заиграл. Тётя Клава запела «Калину красную» — негромко, для себя. Потом Сергей с женой подхватили «Ой, мороз, мороз». Пели нестройно, зато от души. Петр Сергеевич встал, поднял стакан с морсом.
– За здоровье моего сына! – сказал он громко. Голос дрогнул, но он справился. – За то, чтобы он был счастлив, успешен и никогда не забывал, откуда он родом.
– За Андрея! – подхватили соседи.
Валентина Ивановна сидела, смотрела на этих людей — без галстуков, без дресс-кода. Кто в тренировочных штанах, кто в платье дачном. Пришли просто так, потому что позвали. Принесли, что было дома. Сидели, разговаривали, смеялись. Николаевых дети бегали между столами, тётя Клава рассказывала про внука в армии, Люда хвасталась новым рецептом солений.
– А ты помнишь, как Андрюшка у нас гаражи поджигал? – вдруг сказал Сергей, вытирая рот. – Лет девять ему было. Сорванец.
– Помню, – кивнула Валентина Ивановна. – Мы его тогда за уши от участкового прятали.
– А как он у тёти Клавы вишни таскал? – подхватила Люда. – Она за ним с тапком гонялась по двору!
Тётя Клава засмеялась, закрыла рот ладонью:
– Было дело. Зато добрый был. Всегда здоровался, всем бабкам сумки до подъезда нёс.
Валентина Ивановна отпила чай. Комок в горле, который сидел с понедельника, как будто ослаб. Вот эти люди помнят её сына маленьким, в царапинах, с разбитыми коленками. Помнят, как в школу пошёл, как на великé по двору рассекал, как в институт поступал — она тогда бегала по соседям, хвасталась. Они радовались за него, когда женился. Переживали, когда уехал в город. Это были не депутаты и не партнёры. Это были свои.
Гармонь играла до полуночи. Кто-то танцевал, кто-то пел, кто-то просто сидел и болтал. Колька кричал, что шашлык — лучше любого ресторана. Тётя Клава задремала на своей табуретке, и Люда набросила ей на плечи кофту.
Петр Сергеевич подошёл к жене, обнял за плечи. Рука у него пахла дымом от мангала.
– Хорошо придумала, – сказал он. – Правильно.
– Да, – ответила она. – Правильно.
Через месяц Андрей позвонил. Голос у него был приглушённый, усталый.
– Мам, как дела?
– Нормально, – ответила Валентина Ивановна. – А у тебя?
– Да не очень, – вздохнул он. – Сократили меня. Депутат, который на юбилей обещал прийти, так и не пришёл. Партнёры, которые тосты говорили, теперь трубки не берут. Триста тысяч на ветер. Тамара говорит, зря мы так широко размахнулись.
Валентина Ивановна молчала. Посмотрела в окно — за забором виднелась улица, на которой они месяц назад гуляли до ночи. Фонарики ещё висели, один покосился.
– Мам, можно я к вам приеду? На выходных? Просто поговорить хочу.
– Не получится, Андрюш, – ответила она. – Мы с папой на рыбалку собираемся. Петя давно удочки готовит, говорит, карась сейчас хорошо идёт.
– А в следующие?
– В следующие у Люды, соседки, юбилей. Обещали прийти.
Повисла тишина. Валентина Ивановна слышала, как сын дышит в трубку.
– Хорошо, мам, – наконец сказал он. – Я потом позвоню.
– Давай, – ответила она. – Созвонимся.
Положила трубку. Петр Сергеевич сидел за столом, чинил удочку. Леска тонко звенела в тишине.
– Это Андрюшка был? – спросил он, не поднимая головы.
– Он.
– Что хотел?
– Приехать. Поговорить.
– И что ты сказала?
– Что мы заняты.
Петр Сергеевич кивнул, ничего не добавил. Валентина Ивановна налила себе чай, села напротив. За окном кричали галки. Ветер трепал занавеску. Она сидела, пила чай, не отводя глаз от окна. Чай остывал. Она этого не замечала.