Конверт мялся в руке, пакет с мандаринами съезжал с запястья, но Лена не могла ни переложить, ни поставить — потому что у стены, возле гардероба, стоял Ваня. В белой рубашке, как на школьную линейку. Без стула.
А за столом уже рассаживались, двигали тарелки, и свекровь Лены сказала так громко, что официантка замерла с подносом:
— А этому стул не ставьте, он нам чужой.
Лена посмотрела на Ваню. Он не плакал, даже не моргал — просто сглотнул. И сделал вид, что ему нормально. Что он так и планировал весь вечер простоять у двери.
Зал при ДК: белые скатерти, длинный стол буквой «П», на стене шарики с цифрой «50». Музыка фоном — чтобы торжественно, но не мешала разговаривать.
Валентина Ивановна командовала с таким лицом, будто проводила не праздник, а заседание.
— Дети сюда. Внуки сюда. Сватов ближе посадите, что вы их в проход задвинули. Серёжа, ты куда с пакетом? Поставь под стол, не путайся.
Сергей, муж Лены, стоял рядом с Ваней. Улыбался — той самой улыбкой, которая появлялась у него, когда он не знал, как выкрутиться, и надеялся, что само рассосётся.
— Мам, ну… это Ваня, — сказал он тихо, но слышно. — Я же говорил, что забираю его.
— Говорил он, — Валентина Ивановна отмахнулась. — Ты много чего говоришь. Мы на кого стол накрывали, на того и накрывали. На него никто не сдавал.
И тут Лена поняла: это не про стул. И даже не про деньги. Это про то, что Ваня — лишний. В списке, в жизни Сергея, в этом зале с шариками и «поздравляем».
Официантка рядом шепнула другой:
— У нас и правда по количеству. Стульев впритык.
Лена почувствовала, как пальцы липнут к конверту. Там деньги — они сдавали на банкет. Сергей утром бурчал: «Пятьдесят лет вместе, понимаешь, надо достойно». И Лена сама настояла: «Давай нормально, без позора, чтобы люди не шептались». А теперь позор стоял у стены и молчал.
Сергей наклонился к Ване:
— Сынок… ну ты иди пока к ребятам. Там… соки, конфеты.
Ваня кивнул. Не стал спорить. Даже не спросил «почему». От этого кивка Лену перекосило сильнее, чем если бы он устроил истерику.
— Серёж, — тихо сказала Лена, — ты сейчас серьёзно?
— Лен, ну не начинай, — Сергей выдохнул. — Тут мама… юбилей. Я не хочу скандала.
— А он хочет, да? — Лена кивнула на Ваню. — Он специально приехал, чтобы постоять?
Сергей смотрел куда-то мимо. Лицо уже покраснело, но он упирался — как мальчишка, которого поймали на враньё.
Валентина Ивановна не останавливалась:
— Ирина твоя нам столько крови попортила, что я её фамилию слышать не хочу. А этот… — она перехватила взгляд мужа и осеклась на секунду. — Ну что ты на меня смотришь, Коля? Чужой ребёнок. Чужой.
Лена нашла глазами Николая Петровича — юбиляра. Он сидел во главе стола. Тарелка, чай в стакане, салфетка аккуратно сложена. Он смотрел на Валентину Ивановну, но не перебивал. Молчал. И от его молчания в зале стало странно тихо.
— Коль, — Валентина Ивановна уже раздражённо, — ты слышишь вообще? Ты юбиляр. Сиди, как человек.
Николай Петрович медленно встал и отодвинул стул.
Сергей дёрнулся:
— Пап…
Николай Петрович не ответил. Взял свою тарелку. Взял стакан. Взял ложку. Аккуратно, без суеты. И пошёл не обратно к столу — а к Ване.
Лена видела только его спину и вдруг заметила: пиджак на плечах сидит ровно, как на параде. И идёт он твёрдо. Не старик, которого «жалко», а человек, который решил.
Ваня поднял голову.
— Дед… — выдохнул он, и слово вышло таким тихим, будто его нельзя произносить.
Николай Петрович поставил тарелку на маленький столик у гардероба. Там обычно складывали сумки, шарфы. Сейчас было пусто. Он сел на лавку. Подвинулся, освобождая место.
— Давай тут, — сказал он спокойно. — Тут поспокойнее. Поешь. Расскажешь мне, как ты там… в свой футбол играешь.
Лена не знала, почему именно «футбол», но от этой простоты к горлу подкатил комок.
Ваня сел. Сначала прямо, как на уроке. Потом чуть ближе — осторожно, будто боялся, что его сейчас снова поднимут и скажут: «Не положено».
Николай Петрович пододвинул к нему тарелку:
— На, бери. Я всё равно много не ем.
Валентина Ивановна вскочила, и стул скрипнул так, что все обернулись.
— Коля, ты чего творишь? Люди смотрят. Ты мне праздник портишь. Ты юбиляр!
— Я и праздную, — ответил Николай Петрович. Без нажима. Как факт.
— Ты соображаешь, как это выглядит?
— Как семья, Валя, — сказал он и взял ложку. — Нормально выглядит.
Валентина Ивановна шагнула к гардеробу, но остановилась. Её держало то, что все молчали. Никто не поддержал. Даже сестра Тамара, которая обычно поддакивала, спрятала глаза в тарелку.
Тамара кашлянула:
— Валя, ну… может, действительно… стул-то… можно принести.
— Откуда принести? — Валентина Ивановна почти шипела. — С потолка? Всё рассчитано. Всё оплачено.
И тут Лена услышала с другого конца стола голос Андрея, младшего сына Николая Петровича. Он всегда говорил так, будто он самый нормальный во всей семье, и ему нужно, чтобы все это признали.
— Да господи, — Андрей отодвинул свой стул. — Пусть кто-нибудь сядет на моё место, я и так только закуски попробую.
Его жена Нина схватила его за рукав:
— Андрей, ты чего? Мы же тоже сдавали. И вообще… видишь, как мама на нас смотрит?
— А я что, слепой? — Андрей выдернул руку. — Я всё вижу.
Валентина Ивановна повернулась к нему резко:
— Ты тоже туда? Два сына против матери, да? Красиво.
Андрей скривился:
— Мам, не устраивай спектакль.
Слово «спектакль» попало точно. Рядом сцена ДК, и все будто услышали: да, спектакль. Только никто его не репетировал.
Сергей стоял, как вкопанный. Лена видела, как он переводил взгляд: Ваня — мать — отец. Он выбирал не «правильно», а «где меньше достанется». И от этого ей хотелось встряхнуть его за плечи. По-родственному. Чтобы очнулся.
— Серёж, — сказала она тихо. — Ты сейчас где вообще?
Сергей сглотнул.
Подошёл к гардеробу. Не быстро, не уверенно. Как школьник к директору.
— Пап… — сказал он. — Вань…
Николай Петрович не поднял головы.
— Сядь, — сказал он. — Хватит стоять.
Сергей сел на край лавки. Лена заметила, что он не смотрит Ване в глаза. И Ваня тоже не смотрит. Оба уставились в одну точку — как люди в очереди, которым неловко друг с другом.
Валентина Ивановна осталась во главе стола. И вдруг, словно почувствовав, что проигрывает, заговорила про деньги. Про самое привычное.
— Я вас всех тут кормлю, между прочим. Полгода это собирала. Людям звонила. Всё организовала. А вы… из-за кого? Из-за этого ребёнка? Да его мать нас прокляла, вы забыли?
Лена не выдержала. Впервые подала голос громче:
— Валентина Ивановна, а вы сейчас кого проклинаете? Вы ребёнка топчете. Ему двенадцать. Ему вообще всё равно, кто с кем что не поделил.
— Ты мне тут не указывай, — Валентина Ивановна повернула голову, и Лена увидела это выражение. Не злость — обида, что её не слушаются. — Сама-то кто? Второй заход. Ты тут тоже временная.
Сергей — резко:
— Мама, хватит.
— Хватит ему, — Валентина Ивановна дёрнула подбородком. — А мне не хватит. Я пятьдесят лет прожила, чтобы в собственный праздник меня ставили на место.
Николай Петрович поднял глаза:
— Валя, тебя никто не ставит. Ты сама встала. И стоишь.
Тишина. Лена услышала, как на кухне стукнула кастрюля.
Дальше всё посыпалось быстро. Не словами — движениями.
Миша, внук, двадцати лет, встал и понёс к гардеробу тарелку с нарезкой.
— Дед, я вам сюда поставлю, а то там… ну, как-то… — он улыбнулся Ване. — Вань, будешь сыр? Нормальный, не резиновый.
Ваня улыбнулся. Чуть-чуть, осторожно.
Следом подтянулась Зоя, дочь Николая Петровича, с чайником и стаканами.
— Ой, давайте тут всем налью, — сказала она чересчур бодро, будто ведущая, которая должна «держать атмосферу». — Раз уж так.
Валентина Ивановна видела, как от её идеального «П»-стола отрываются люди. И это уже не про «воспитание» и не про «уважение». Просто рефлекс — туда, где по-человечески.
— Ну конечно, — сказала она тихо, но чтобы слышали. — Все вокруг него. А я как пустое место.
Лена посмотрела на неё и поняла: свекрови не стул нужен. Ей нужна власть. Чтобы все сидели, как она решила, благодарили и улыбались. И чтобы никто не напоминал, что жизнь сына сложилась не по её плану.
Сергей вдруг сказал Ване:
— Сын… прости.
Слово «прости» вышло у него криво — будто он его давно не произносил и забыл, как оно звучит.
Ваня кивнул. Снова этот взрослый кивок, от которого хочется орать.
Николай Петрович положил руку Сергею на плечо.
— Ешь, — сказал он. — Не позорься дальше.
Лена чуть не засмеялась — так по-дедовски это прозвучало. Не «будь хорошим отцом». Не «исправься». Просто: не делай хуже.
Валентина Ивановна сидела у главного места одна. Тарелка, салфетка — всё красиво. Только никто не смотрел туда, где «правильно». Все смотрели туда, где Николай Петрович делил ложкой кусок на двоих и приговаривал:
— Ты ешь, не стесняйся. Тут не оценка. Тут еда.
Тамара наклонилась к сестре:
— Валя, ну ты бы подошла. Ну чего ты…
— Я к чужому ребёнку не пойду, — отрезала Валентина Ивановна. — Я не актриса, чтобы изображать любовь.
Тамара шепнула:
— А ты сейчас что изображаешь?
Валентина Ивановна — резко:
— Тамара, не лезь. Ты сама вечно без своего мнения.
Тамара замолчала.
Лена, стоя у гардероба, слышала всё и думала: свекровь не только Ваню отталкивает. Она проверяет — кто с ней, а кто нет.
И ещё поняла: она сама тоже сейчас под проверкой. Проще всего сказать Сергею: «Я же говорила, не надо было его брать». Поставить точку. Но Ваня сидит рядом, жуёт и старается не смотреть по сторонам. Делает всё, чтобы никому не мешать.
Лена опустилась рядом — не на лавку, там уже было впритык, — а на край банкетки, где обычно сумки. Поставила пакет на пол, разгладила салфетку на коленях.
— Вань, — сказала она, — хочешь ещё чая?
Ваня посмотрел на неё так, будто нужно ответить правильно, иначе опять скажут «лишний».
— Можно, — сказал он.
— Тогда держи стакан. Горячий. Не торопись.
Сергей вдруг, совсем буднично:
— Лен, ты… не злись на маму.
Лена повернула голову:
— Я на тебя злюсь. Мама твоя как была, так и есть. А ты взрослый. И ты сам сейчас выбираешь.
Сергей открыл рот, потом закрыл. И впервые за вечер не стал спорить.
Валентина Ивановна с конца зала бросила:
— Ага, конечно. Все умные. Только потом ко мне не прибегайте, когда делить начнёте.
И это уже про другое. Про квартиру. Про дачу. Про «кому что». Про то, что у Валентины Ивановны праздник и наследство стоят в одной папке.
Николай Петрович поднял стакан:
— Валя, не надо.
— А что не надо? — Валентина Ивановна улыбнулась так, что у Лены пошли мурашки. — Я молчу. Я же «пустое место». Празднуйте.
Лена достала из конверта деньги. Не все — половину. Посмотрела на Сергея.
— Я отдам официантке, — сказала она. — За Ваню. Чтобы никто не попрекнул, что «не сдавали».
Сергей шепнул:
— Лен, не надо.
— Надо, — сказала Лена. — Не чтобы извиниться. Чтобы закрыть тему тем, кто любит считать.
Она встала, подошла к официантке, вложила деньги в блокнот с заказом. Вернулась. Валентина Ивановна видела всё и отвернулась — будто ей дым попал в глаза.
Лена села обратно. Сняла с крючка Ванину куртку, которая сползала на пол. Встряхнула, повесила ровно, застегнула молнию до конца, чтобы не болталась. Достала из пакета два мандарина, положила Ване в ладонь.
— Чисти сам, — сказала она. — У меня руки заняты.
Ваня кивнул. Начал чистить — медленно, стараясь не капнуть на рубашку. Лена смотрела, как у него получается, и ладонью пододвинула ему салфетку ближе.