«Дочь по умолчанию». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 60
Снова мы оказываемся на тихой улочке Клиновска. Той самой, где дома прячутся в зелени палисадников, где редкие прохожие оглядываются на незнакомые машины, а птицы поют так громко, что кажется, они издеваются над нашим напряжением. Опять сидим в засаде, и я уже начинаю привыкать к тому, что Коля называет «оперативно-розыскной деятельностью» и ещё, более официально, «комплексом мероприятий по установлению всех обстоятельств произошедшего».
Терминология эта мне не нравится, признаться честно. Муторная какая-то, казенная. Много пустых слов, за которыми прячутся нервы, усталость и желание просто встать и уйти отсюда. Но старлей утверждает, что зато всё максимально точно. И спорить с ним в такие моменты бесполезно – он становится жестким, собранным, чужим почти.
Я сижу рядом на пассажирском сиденье, и мне хочется утащить его домой. Но вовсе не затем, чтобы наслаждаться телесными удовольствиями, которых мой офицер, как выяснилось, знает побольше, чем все мои прежние кавалеры, вместе взятые. Их, кстати сказать, на пальцах двух рук пересчитать можно, и большинство относятся к университетскому периоду, когда я была раскрепощенной и готовой к экспериментам, искала себя, пробовала жизнь на вкус. Но сейчас всё иначе.
Я хочу быть рядом с Колей в его маленьком, тихом, уютном домике, ставшем нашим любовным гнёздышком. Хочу не страсти, нет – хочу просто сидеть с ним на кухне, смотреть, как он пьет чай, слушать его дыхание. Чтобы облегчить страдания любимого. Конечно, в больнице ему сделали укол анестетика и дали обезболивающие таблетки, целую горсть в бумажном пакетике. Но я вижу, как малейшее движение руки доставляет ему сильную боль. Как он, поворачивая руль, неуловимо морщится, как перехватывает ремень безопасности левой рукой, чтобы не тревожить правую. Терпит мой мужественный и смелый мужчина. Только челюсти сжимает, когда становится совсем тяжело.
На его сосредоточенном лице в такие моменты выступает испарина. Мелкая, противная, предательская. Я её вытираю платком, и Коля морщится – он не любит, когда лезу со своими нежностями. Ему кажется, что это проявление слабости, что так он теряет лицо профессионала. Но терпит и это молча, только отворачивается к окну, делая вид, что следит за улицей.
Мы сидим в машине уже несколько часов, и совершенно непонятно, как дальше быть. А главное – сколько мой старлей выдержит. Бинты под рубашкой наверняка пропитались потом, рана саднит, и каждое движение отдается болью в плече. А он молчит. Только смотрит вперед, не отрываясь, и я понимаю: пока старлей на задании, которое выбрал сам, он не имеет права расклеиться.
Но удача сегодня, несмотря на предыдущие драматические происшествия, оказывается на нашей стороне. Примерно в полдень, когда солнце поднялось уже высоко и начало припекать крышу машины, на улицу из-за перекрестка выворачивает большой тягач с прицепом. Он движется медленно, осторожно, чтобы ничего не задеть – тут места маловато для такой громадины. Двигатель рычит натужно, зеркала чуть ли не цепляют ветки деревьев. Я подаюсь вперед, вглядываясь.
Николай весь подбирается, напряженно вглядываясь в машину. Даже дышать, кажется, перестал.
– А вот и четвертый, – говорит он будто сам себе, глухо, сквозь зубы.
– Кто четвертый?
– Помнишь, ты говорила, что на вас с Леной напали четверо? Двое похищали Катю и блокировали твою сестру, другие под видом инспекторов ГИБДД держали тебя на прицеле. Ивана Кузьмина больше нет, сама знаешь, – он на секунду замолкает, вспоминая вчерашнюю перестрелку, – значит, остались только его старший брат Степан Кузьмин, Илья Ильин и этот вот, – офицер протягивает мне маленький бинокль.
Я подношу его к глазам, навожу резкость. Да, это худощавое нервное лицо я узнаю из многих других. У него ещё большая родинка на левой щеке, темная, неприятная, и глаза водянистые и на выкате, из-за чего напоминает рыбу, вытащенную из воды. Белесые, с крошечными зрачками. И даже губы такие – немного вывернутые, слюнявые, будто он только что ел что-то жирное и не вытер. Мерзкий тип. Я чувствую, как внутри поднимается волна отвращения и злости. Это он держал меня на прицеле. Это из-за таких, как он, Катя сейчас неизвестно где.
– У, рыба поганая, – шепчу, рассматривая водителя тягача. Он крутит баранку, оглядывается по сторонам, явно нервничает. – Глаза как у камбалы.
– Как ты его назвала? Рыба? Почему? – спрашивает Николай, покосившись на меня с легким удивлением.
Кратко объясняю про глаза, про губы, про общее склизкое впечатление. Оболенский слушает, кивает, и на его лице появляется тень усмешки.
– Значит, так его и будем звать, – решает старлей. – Рыба. Всё равно пока его имя и фамилия неизвестны. Я посмотрел личное дело Ивана Кузьмина и Ильи Ильина. Мне друг прислал на почту, старый знакомый по полицейской академии, он сейчас в информационном центре работает. Но там слишком много разной шушеры, проходили по старым делам, и такого вот типа я не встречал. Ничего. Придет час – познакомимся поближе.
Николай достаёт фотоаппарат – маленький, но с мощным зумом, – наводит и украдкой делает несколько снимков. Щелчок затвора звучит неестественно громко в тишине салона. Теперь у него есть крупно лицо Рыбы – я вижу на маленьком экране. Мутные глаза, родинка, нервно облизнутые губы. Осталось отправить в полицию для идентификации, но пока не до этого – некогда возиться с ноутбуком, раскладывать провода, ловить сеть.
Смотрим, как тягач заезжает во двор Кузьмина-старшего. Ворота открываются медленно, с протяжным скрипом, и машина исчезает за ними. Когда она скрывается там, Ильин выходит, оглядывается по сторонам и закрывает ворота. Лязгает засов. Приходится снова ждать.
Пока есть время, Николай всё же достаёт ноутбук, колдует с модемом, скидывает фото и отправляет. Минут десять мы сидим в тишине, только ветер шуршит листвой да где-то далеко лает собака. Я смотрю на профиль Коли, на его сведенные брови, на капельку пота на виске. Хочется прикоснуться, но знаю – нельзя. Он сейчас не здесь, а там, внутри своей оперативной работы.
Через полчаса приходит ответ. Ноутбук издает короткий сигнал, и Оболенский читает, скользя пальцем по тачпаду. Потом поднимает на меня глаза и говорит удивлённо:
– Слушай, а ты была права. Просто в яблочко.
– Что такое? – подаюсь к нему, заглядывая в экран.
– Он действительно Рыба. Это погоняло у него такое, прозвище то есть. Ещё один уголовник со стажем. Разбойное нападение, грабёж, хранение оружия... Трижды сидел, в общей сложности провел за решеткой двенадцать лет. Вышел последний раз два года назад. Зовут этого мутанта Сергей Маратович Галигров.
– Какая фамилия мерзкая. Галигров. Прямо как слизь какая-то, – я морщусь, перекатывая слово на языке. – Рыба Галигров. Звучит, как диагноз.
– Согласен. Хотя, как говорится, не фамилия красит человека, а человек фамилию. Этому его фамилия подходит идеально.
– Верно подметил. Был у меня один одноклассник по фамилии Мерзотин, – вспоминаю и невольно улыбаюсь, хотя ситуация совсем не располагает к веселью.
– Что? – улыбается Николай, и эта улыбка на его напряженном лице кажется почти чудом. – Вот прямо с такой? Мерзотин?
– Ну да. Представляешь? Так вот он был поганец редкостный. Весь в свою фамилию. Постоянно пытался меня потискать на переменках, за волосы дергал, в столовой подножки ставил. Учителя только руками разводили – мол, что с него взять, фамилия обязывает. Несколько раз его бабушку вызывали в школу. Та делала вид, что ее внук самое прекрасное существо на свете.
– Урод, – нахмурился Николай, и в его голосе послышались ревнивые нотки. – Ладно. Отвлеклись мы с тобой. – Он снова становится серьезным, смотрит на экран, потом в окно. – В общем, вся компания теперь в сборе. Кузьмин-старший, Ильин, Галигров. Теперь они наверняка постараются вывезти Лену с Катей до границы, и пока этого не произошло, нам тоже надо приготовиться. Думаю, ждать осталось недолго.
Он откладывает ноутбук на заднее сиденье, осторожно, чтобы не потревожить руку, и снова берется за бинокль. Я смотрю на него и чувствую, как внутри меня смешиваются гордость, страх и какое-то отчаянное, щемящее чувство нежности. Мы сидим в этой душной машине, впереди неизвестность, а рядом со мной – человек, который готов идти до конца. И я буду с ним. Куда бы эта дорога не привела.
Дальше офицер просит меня сходить в магазин и купить хлеба, сыра, колбасы, консервов, шоколадок и печенья. И обязательно воды, несколько больших бутылок. Поясняет: этим станем питаться во время поездки. В дороге придётся провести около суток, путь неблизкий, если они действительно двинутся к границе.
Можно было бы, конечно, питаться в придорожных кафе, как нормальные люди. Однако останавливаться надолго опасно – рискуем потерять тягач из вида. А там, за пределами нашей области, объясняет Коля, у него нет связей в полиции. Ни знакомых, ни друзей, ни тех, кто мог бы быстро поднять посты, перекрыть трассы. «Там мы сами по себе», – говорит он, и в его голосе я слышу ту особенную, сухую настороженность, которая появляется у людей, привыкших рассчитывать только на себя.
Киваю, беру деньги, выскальзываю из машины и быстрым шагом иду к магазину. Метров двести, не больше, но солнце печёт немилосердно, и я уже через минуту чувствую, как по спине течёт пот. Магазин называется «Продукты» – стандартный деревенский магазинчик с пластиковой вывеской и облезлым крыльцом.
Вхожу, закупаюсь. В магазине народу немного, но приходится довольно долго торчать у кассы. Какая-то толстая баба в цветастом халате, с огромной сумкой на колёсиках, каждый товар выбирает, будто покупает бриллианты. Обнюхивает йогурты, рассматривает сроки годности на консервах, переворачивает пачки с печеньем, изучая состав. Она спрашивает продавщицу про каждую мелочь: «А это свежее? А это откуда привезли? А почему цена такая?»
Очередь за её широкой спиной уже начинает ворчать, переглядываться, тяжело вздыхать. А ей хоть бы хны – стоит монументом, перекрыла проход своим огромным задом, не обойти, не протолкнуться. Сзади меня пожилой мужчина с авоськой качает головой, женщина в платке поджимает губы.
Я очень хочу сказать ей пару ласковых, слова уже крутятся на языке, готовые сорваться. Но тут замечаю рядом с бабищей маленькую девочку лет пяти, в розовом платьице, с бантиками в жиденьких волосах. Она усталыми голубыми глазами смотрит вокруг, перебирает край маминой сумки и молчит. Терпеливо так, привычно. «Бедный ребёнок, – жалостливо думаю о ней, – иметь такую дотошную, бесцеремонную мамашу – сущее наказание. Всю жизнь теперь стоять в очередях, пока родительница нюхает каждый йогурт».
Остальные в очереди, видимо, думают о том же или просто не хотят связываться, потому что тоже терпят. Иначе бы тётка услышала много жёстких выражений в свой адрес. Ненавижу эгоистов! Ненавижу людей, которым плевать на тех, кто за ними, на чужое время, на чужие нервы.
Наконец, она расплачивается, не спеша укладывает продукты в свою безразмерную сумку и уходит, уводя за руку молчаливую девочку. Минут двадцать прошло! Двадцать минут, которые могли стоить нам потери драгоценного времени! Я спешно, почти выхватывая у продавщицы, собираю всё в пакеты: хлеб, сыр, колбасу, консервы, шоколадки, печенье, четыре полуторалитровые бутылки воды. Расплачиваюсь, хватаю пакеты и вылетаю на улицу.
Мне тяжело, ручки врезаются в пальцы, но хоть идти недалеко. Выворачиваю на ту улицу, где стояла наша машина… а её там нет. Пусто. Только пыль, да кусты, да луч солнца, бьющий из-под кроны дерева ровно в то место, где только что был Коля. Замираю. Не может быть. Я кладу, почти бросаю пакеты прямо на пыльную землю, не заботясь о том, что продукты вывалятся. Достаю телефон, руки дрожат, экран скользит под пальцами. Нажимаю вызов.
– Ты где? – спрашиваю нервно, меня терзает плохое предчувствие.
– Прости, Света, но я решил, что так будет лучше, – отвечает Оболенский, и я слышу, как в трубке гудит мотор, ветер задувает в динамик – это старлей едет куда-то, и уже на приличной скорости.
– Ты что?! Без меня уехал?! – кричу, не стесняясь, на пустынной улице. – Но как ты мог?! И ты же ранен! У тебя рука, тебе нельзя, ты что творишь?!
– Извини, но тягач выехал из дома Кузьмина, а тебя не было долго. Я не мог ждать, они уходят. Решил, что для тебя так будет безопаснее. Прости. Всё расскажу, когда вернусь.
– Коля! Коля, подожди! – кричу, но в трубке уже короткие гудки. Прервал разговор. Просто взял и отключился.