«Дочь по умолчанию». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 59
Я думаю об этом, пока сижу в машине и жду, когда приедет Ильин, то и дело поглядывая в зеркало заднего вида. В голове крутятся обрывки мыслей – о сестре, о племяннице, о нас с Николаем, о том, что вообще происходит в моей жизни. Странное это чувство – сидеть в нагретом салоне, смотреть на пустую дорогу и пытаться осознать, что всего несколько дней назад я жила совершенно обычной жизнью, работала, встречалась с подругами, не думала ни о каких бандитах и перестрелках.
А теперь вот сижу здесь, на автомагистрали, и жду, когда случится нечто, что может навсегда изменить судьбу моей семьи. Мысли путаются, наскакивают одна на другую, но вот на дороге, в дрожащем мареве нагретого асфальта, появляется знакомый черный силуэт, и всё мое внимание мгновенно сосредотачивается на нем. Сердце начинает биться быстрее, ладони мгновенно потеют, и я машинально вытираю их о джинсы, чтобы хоть немного унять противную липкость.
Николай, стоящий неподалеку от поста, действует предусмотрительно и профессионально. Он отходит в сторону, смешивается с пейзажем, делая вид, что его, как и любого другого водителя, просто остановили для рутинной проверки документов. Ничего особенного, обычная процедура, которые рано или поздно случаются с каждым автомобилистом. Один из инспекторов, – тот, что помоложе и посубтильнее, выходит к краю дороги, поднимает полосатый жезл и властным движением указывает иномарке на обочину.
Ильин, как примерный водитель, законное требование исполняет без промедления – машина плавно прижимается к металлическому ограждению и замирает. Я выдыхаю, сама не замечая, что до этого момента задерживала дыхание. Дальше действую почти на автомате. Хватаю с заднего сиденья бинокль, который Николай предусмотрительно оставил «на всякий случай», и приникаю к окулярам.
Картинка приближается, становится четкой, почти осязаемой, словно сижу в первом ряду партера в дорогом театре, где разыгрывается драма, только вот декорации здесь настоящие, и кровь, если она прольется, будет тоже не искусственной. Я даже чувствую, как дрожат мои руки, удерживая бинокль, но стараюсь не обращать на это внимания, вглядываясь в каждое движение фигур вдалеке.
Вот из машины выходит… Иван Кузьмин. Вот это новость! А мне казалось, там Ильин обосновался. Отчего же я их перепутала? Да потому что эти бандитские физиономии уже так примелькались, – одну от другой не отличишь, и все такие мерзкие. Даже через оптику видно, как он хмур и сосредоточен, брови насуплены, на лбу залегла глубокая складка. Он нервно потирает руки, словно пытается согреться, хотя на улице уже совсем не холодно, даже жарковато для утра.
Инспектор, молодой парень с открытым лицом, представляется, четко козыряет, соблюдая всю процедуру до мелочей. Просит показать документы. Водитель, помедлив секунду, достает их из бардачка, протягивает. Полицейский берет их, неспешно рассматривает, сверяет фотографию с оригиналом, изучает каждую букву, каждую цифру, словно запоминая наизусть.
Его напарник, мужчина постарше и покрепче, стоит в некотором отдалении, лениво поигрывая жезлом, но взгляд его цепкий, внимательный, он не отвлекается ни на проезжающие мимо редкие машины. Конечно, они знают, кого остановили. Николай их предупредил, посвятил в суть операции, так что оба начеку, хотя внешне сохраняют полное спокойствие. И эта их нарочитая расслабленность кажется мне почти неестественной, но я понимаю – так надо, чтобы не спугнуть зверя раньше времени.
Дальше вижу, как инспектор, закончив с документами, жестом показывает на багажник. Просит Кузьмина открыть и показать, что там внутри. Они медленно идут к задней части автомобиля, и тут возникает заминка. Водитель что-то говорит полицейскому, тот хмурится, слушает, потом отрицательно качает головой, коротко, но решительно. Ага, понятно! Взятку решил сунуть, гад. Наверняка протянул несколько крупных купюр и попросил «решить вопрос» прямо на месте, по-быстрому, без лишней волокиты. Но получил вежливый, но твердый отказ. Молодец, инспектор, не продажный попался, держит марку, не за страх, а за совесть служит. Я даже мысленно аплодирую ему, хотя сердце все еще колотится: мне очень страшно.
Дальше водитель, поняв, что номер не пройдет, пожимает плечами и открывает багажник. Полицейский наклоняется, заглядывает внутрь, и в эту самую секунду происходит то, от чего у меня внутри все холодеет и сжимается в тугой, болезненный комок, от которого невозможно вздохнуть.
Кузьмин резким движением выхватывает из-за пояса, из-под расстегнутой куртки, пистолет. Черный, блестящий на солнце, с коротким стволом. Он несколько раз, почти не целясь, в упор стреляет в склонившегося инспектора. Звука выстрелов я почти не слышу – далеко, стекла подняты, – но вижу, как вздрагивает тело полицейского, дергается его голова, руки подкашиваются. И вот он уже валится на землю тяжелым, безжизненным мешком, даже не вскрикнув, не успев ничего сообразить, не сделав ни одного защитного движения.
У меня перехватывает дыхание. Я зажимаю рот рукой, чтобы не закричать, не выдать себя, хотя меня никто не слышит. Слезы наворачиваются на глаза, но смахиваю их – нельзя, надо смотреть дальше, надо знать, что происходит. Николай говорил, что в этот момент мне нужно рухнуть на пол, но я так не могу. Просто прячусь за спинку сиденья.
Преступник, не теряя ни секунды, резко, по-звериному, рвется к лесополосе, что темнеет невдалеке за постом. Прыжками, петляя, как заяц, уходит к спасительным кустам, даже не оглядываясь на содеянное. Второй полицейский, тот, что стоял в отдалении, мгновенно реагирует. С полным ярости криком: «Стой! Стрелять буду, гад!» – он устремляется за ним, на бегу передергивая затвор короткого автомата, который до этого висел у него на плече стволом вниз. Но пока не стреляет, лишь бежит следом, стараясь не упустить Кузьмина из вида, сокращая расстояние мощными, размашистыми шагами, перепрыгивая через придорожные кусты и канавы.
Николай, который все это время делал вид, что проверяет свои документы, срывается с места и бежит к раненому – а может быть, уже убитому? – инспектору. Я вижу, как он склоняется над ним, и в этот момент понимаю, что не дело теперь сидеть в машине и просто наблюдать. Хватит, насмотрелась, насиделась в укрытии. Руки сами собой открывают дверцу, и я вылетаю наружу, не думая об опасности, не чувствуя под собой ног. Несусь к любимому, спотыкаясь на асфальте, задыхаясь от ужаса, который сжимает внутренности ледяной рукой.
– Что делать? Чем помочь?! – кричу на ходу, подлетая к Николаю. Голос срывается, звучит неестественно, будто чужой, будто не я это говорю, а кто-то другой из меня кричит.
Оказавшись рядом и взглянув на инспектора, в первые секунды испытываю сильнейший шок, от которого темнеет в глазах. Он лежит на спине, неестественно выгнувшись, глаза закрыты, лицо бледное, как мел, даже губы побелели. А под ним – огромная, страшная лужа крови, которая прямо на глазах увеличивается, растекается по асфальту темным, густым пятном, впитывается в пыль и гравий. Запах… Запах металла и чего-то тошнотворно-сладкого уже начинает пробиваться сквозь утреннюю свежесть, смешиваясь с выхлопными газами и пылью. Меня подташнивает, но держусь.
– Дай руку! – требует Николай резко, не терпящим возражений тоном, и я повинуюсь мгновенно, как солдат.
Бездумно протягиваю ему ладонь. Он хватает ее, подносит к телу инспектора и с силой прикладывает к его одежде, прямо к тому месту, где расползается темное пятно, прямо к ране, из которой хлещет жизнь.
– Вот здесь! – кричит он, перекрывая шум проезжающей мимо машины, которая даже не останавливается, проносится дальше, водитель, наверное, даже не понял, что случилось. – Зажми рану и держи! Крепко держи, слышишь?! Обеими ладонями, одну на другую! Сильно дави! Не отпускай ни в коем случае, иначе он истечет кровью за считанные минуты, мы его не спасем!
Я чувствую, как под моими пальцами что-то пульсирует, и оттуда, из этой точки, толкается горячая, липкая жидкость, пропитывая ткань формы и заливая мои пальцы. Я жму изо всех сил и держу, сжимая зубы до скрежета, ощущая в воздухе этот тошнотворный, тяжелый запах, от которого подкатывает к горлу и мутится в голове. Меня начинает кружить, перед глазами плывут темные пятна, мир вокруг теряет четкость, мне физически плохо, до дурноты, до желания убежать подальше.
Но я, сжав зубы до боли в челюстях, стараюсь не потерять сознание, потому что нельзя, потому что от меня сейчас зависит жизнь человека, который, может быть, успел бы среагировать, если бы не совершил ошибку, доверившись незнакомцу. Раненый тихо, едва слышно стонет, вздрагивает, пытается что-то сказать, но из горла вырывается лишь булькающий хрип, смешанный с кровью. Его очень сильно ранил этот зверь Кузьмин, и я молюсь про себя, чтобы парень выжил, и ему хватило сил продержаться.
Пока сижу, вжавшись коленями в асфальт и зажимая рану, Николай быстро, почти не глядя, вызывает «Скорую» по рации, которую сорвал с пояса раненого. Бросает короткие, рубленые фразы: адрес, характер ранения, что нужна срочная реанимация, что счет идет на минуты. А потом, даже не взглянув на меня, резко срывается с места и бежит в ту сторону, куда убежали преступник и второй полицейский, – туда, где уже стихли звуки погони.
– Коля! – кричу ему вслед отчаянно, срывая голос, чувствуя, как слезы текут по щекам. – Ты куда?! Коля, вернись, там опасно!
Но любимый даже не оборачивается. Он бежит, мощными, размашистыми движениями ног уносясь все дальше и дальше, и я вижу, как в его руке блестит на солнце пистолет – тот самый, взятый у раненого инспектора, который тот даже из кобуры не успел достать, чтобы защитить себя. И сердце мое сжимается от ледяного, липкого страха уже не за себя и не за сестру, а за него, за моего офицера, за единственного мужчину, который стал мне дороже жизни.
Сижу и жду, продолжая давить на рану, продолжая пребывать в тихом ужасе от происходящего. Секунды тянутся бесконечно долго, каждая кажется часом. Внезапно в лесу, туда, куда убежал Николай, раздаются выстрелы, заставляя меня вздрагивать всем телом. Один, второй, третий. Одиночные, резкие, хлесткие. Затем гремит очередь из автомата – длинная, злая, захлебывающаяся. А после стрельба вспыхивает настолько часто, что кажется, будто в лесу решили устроить фейерверк, или целая армия сошлась в перестрелке.
Я только зажмурилась и вжала голову в плечи, боясь даже подумать о том, что может случиться с моим Колей там, среди деревьев, где каждый куст таит опасность. Руки мои, залитые чужой кровью, дрожат, но продолжаю давить и держать, потому что это единственное, что могу сделать сейчас.
Внезапно всё стихает. Тишина наваливается такая, что звенит в ушах. Открываю глаза и вижу любимого, который неспешно идет обратно по обочине, зажимая рукой плечо. Походка у него усталая, тяжелая, но он идет сам, и это уже хорошо. Мой первый порыв – броситься к нему, но не могу бросить раненого, не имею права разжать пальцы, и это разрывает меня на части.
– Что с тобой?! Тебя ранили?! – кричу Коле, и голос мой дрожит от слез и страха.
Тот подходит, устало облокачивается на иномарку, прислоняясь спиной к горячему металлу. Он бледен, по лицу катятся крупные капли пота, смешиваясь с дорожной пылью. И такие же большие, но алые, багровые капли протискиваются через его пальцы, зажимающие плечо, и тянутся вниз по руке, падают на асфальт, добавляя новые пятна к уже существующим.
– Зацепило немного, – говорит Оболенский и пытается улыбнуться, только улыбка получается у него кислой, вымученной, скорее гримаса. – Ничего страшного, пройдет, царапина.
– Господи, – выдыхаю я, чувствуя, как слезы снова наворачиваются на глаза. – Ну зачем же ты… Зачем побежал, дурак ты, Коля! Я же волнуюсь!
– Всё в порядке со мной, Света, – голос Оболенского становится тверже, он собирает волю в кулак, чтобы не показывать слабость. – Рана пустяковая, до свадьбы заживет, – и еще подмигивает мне! Нашел время шутить, выбрал момент для иронии, когда у меня сердце разрывается от страха за него!
– А с Кузьминым что? – спрашиваю, чтобы хоть как-то отвлечься от вида его окровавленного плеча.
– Убит, – отвечает Николай коротко, без тени сожаления. – Тот, второй инспектор его положил из автомата. В упор, почти. Грамотно сработал, молодец. Не дал уйти.
– Кошмар какой… – шепчу, и в голове не укладывается: только что живой человек, преступник, но живой – и вот уже мертв, лежит где-то там, в лесу.
– Зато мы вовремя его остановили, – говорит Николай, отталкиваясь от машины и с видимым усилием подходя к раскрытому багажнику. Заглядывает внутрь, и лицо его меняется, становится мягче. – Ничего, жить будет. Даже наверняка.
– Кто там? – бледнею от страха, боясь поверить в догадку.
– Маша, – отвечает он тихо, и это имя звучит как музыка.
– Господи… – выдыхаю я, и слезы текут уже не от страха, а от облегчения. – С ней всё в порядке? Она жива? Не ранена?
– Она без сознания, а может, глубоко спит, – отвечает старлей, вглядываясь в темноту багажника. – Да, скорее всего, ей вкололи какой-то сильнодействующий препарат, чтобы не кричала и не дергалась в дороге. Ничего, врачи приедут, разберутся, откачают. Я так, поверхностно ее осмотрел, насколько смог. Несколько синяков и ссадин, одежда порвана, но вроде серьезных травм нет. Повезло ей, еще немного – и увезли бы неизвестно куда.
Через минут десять приезжает «Скорая». Первым делом помощь оказывают раненому инспектору ГИБДД. Его спешно увозят, у него серьезные раны. Попутно медики вызвали вторую «неотложку», и нам придется ее ждать. Во время этого тщательно отмываю кровавые ладони, поскольку не могу дальше терпеть этот запах.
Вторая «Скорая» забирает Колю и Машу, а я сажусь в машину Оболенского, на которой мы сюда и приехали, и следую за «неотложкой». В больнице приходится провести еще несколько часов, прежде чем всё приходит к логическому концу этого безумного дня. Как мой старлей и предположил, горничной вкололи сильный препарат, чтобы отключилась. Ее положили в палату, побудет под наблюдением пару дней.
У Коли моего касательное ранение мягких тканей плечевого сустава, как сказал доктор. Пуля поранила кожу, попортила мышцы, но не задела кость, а это главное. Старлею наложили повязку, сказали может ехать домой. Конечно, а куда мы еще! Но стоит нам выйти из больницы, как он говорит:
– Садись за руль, мы возвращаемся в Клиновск.
– Зачем? Доктор сказал, тебе нужен отдых…
– Света, какой отдых? Хочешь, чтобы Лену с Катей увезли в неизвестном направлении?
– Но ты же сказал, твои друзья на таможне…
– Планы преступников после того, что случилось с Иваном Кузьминым, могут поменяться.
Мне ничего не остается, как послушаться. Я понимаю, что Оболенский прав. Как бы не хотелось мне прямо сейчас поехать к нему домой, заботиться о раненом и ухаживать, романтические настроения придется пока оставить. Главное – спасти сестру с племянницей, а потом уже думать, зачем старлей сказал про свадьбу. Вдруг это у него оговорка такая по Фрейду? Когда в каждой шутке доля правды.