Трактор ревел так, что закладывало уши. Павел сидел в кабине, сжимая рычаги побелевшими пальцами, и гнал железную махину по полю, не разбирая дороги. Плуг врезался в землю, выворачивал чёрные пласты, комья летели в стороны, но ему было мало. Хотелось рвать, крушить, ломать.
— Слышь, Паш, тормози! — заорал напарник, свесившись с подножки. — Совсем ошалел? Границы не видишь?
Павел выключил передачу. Трактор дёрнулся и заглох. В наступившей тишине было слышно, как стучит сердце — тяжело, зло, где-то в висках.
— Чего тебе? — не оборачиваясь, бросил он.
— Того! — напарник, рыжий конопатый Лёнька, спрыгнул на землю, подошёл к кабине. — Ты чего как заведённый? Всё поле изуродовал, тут же камни...
— А мне плевать.
— Вижу, что плевать. — Лёнька достал папиросу, закурил, протянул Павлу. — На, затянись. Легче станет.
Павел взял папиросу, жадно затянулся. Дым обжёг лёгкие, но легче не стало. Перед глазами всё ещё стояла картина, которую он увидел утром: она — Ленка Красильникова, лучшая девка на селе, — идёт под руку с этим… с этим московским выкормышем. Агрономом новым. Сыном председателя.
— Видел я их, — сказал он глухо.
— Кого? — Лёнька прищурился. — А, вон оно что. Ленку, значит, с Денисовым?
— С князьком нашим, — Павел сплюнул на землю. — Под ручку гуляют. Прямо при всех. Как будто так и надо.
Лёнька вздохнул, почесал затылок.
— Слушай, Паш, ты бы того… забей. Не пара она тебе. Красивая больно, образованная. В город собиралась, говорят. А этот, Денисов, он же с деньгами, с положением. Отец его всё решит, и Ленку к рукам приберёт.
— А я, значит, кто? — Павел повернулся к нему. Глаза у него были злые, бешеные, с красными прожилками. — Я говно? Тракторист вонючий?
— Я не то говорю, — Лёнька отступил на шаг. — Ты мужик нормальный, работящий. Только… ну какие у тебя шансы? Он городской, красивый, учёный. А ты что?
— А я что? — Павел выскочил из кабины, подошёл к Лёньке вплотную. — Я землю пашу. Хлеб ращу. А он бумажки перекладывает. И кто из нас нужнее?
— Да нужны оба, — Лёнька пожал плечами. — Только бабам не наше братство нужно. Им чтоб в кино свозил, чтоб конфеты, чтоб поговорить про книжки. А ты что? Ты кроме трактора да самогона что знаешь?
Павел замахнулся, но Лёнька увернулся, отскочил.
— Ты чего, сдурел? Я ж тебе добра желаю!
— Засунь своё добро себе знаешь куда? — рявкнул Павел, но кулак опустил. Сам понимал: не в Лёньке дело.
Лёнька постоял, потоптался, потом махнул рукой и пошёл к трактору.
— Ладно, я погнал. А ты остынь. А то наделаешь делов.
Он забрался в кабину, дёрнул рычаги, трактор взревел и пополз дальше по полю. Павел остался стоять посреди чёрной пахоты, один, сжимая и разжимая кулаки.
***
Денисов, Игорь Сергеевич, появился в колхозе «Заря» два месяца назад. Приехал после института, с распределением. Отец его, Сергей Петрович Денисов, был здесь председателем уже пятнадцать лет — власть твёрдая, непререкаемая. Все знали: если Денисов-старший сказал, будет так. Хочешь не хочешь, а подчинишься.
Сынок вышел в отца — высокий, статный, с чистыми руками и гладкой речью. С первого дня начал командовать, учить местных агрономов, как сеять, как пахать, как удобрять. Старики кряхтели, но молчали — председателев сын, не тронь. Молодые злились, но тоже помалкивали.
Павел злился больше всех.
Он здесь родился и вырос. С десяти лет на тракторе, с двенадцати — в поле. Землю знал, как свои пять пальцев: где чернозём, где суглинок, где вода близко, где камни. А этот приехал, книжек начитался, и учит.
А потом ещё и Ленку увёл.
Ленка Красильникова была первой красавицей не только в их деревне, но и во всём районе. Длинная русая коса, глаза синие, как васильки во ржи, и улыбка — светлая, лучистая, от которой у парней сердце заходилось. Павел помнил её с детства: вместе в школу бегали, вместе на речку, вместе в поле помогали. Он всегда знал, что она его. Не говорил, не признавался, но знал. Думал: вот поднакоплю денег, дом поставлю, тогда и посватаюсь.
А пока — работал. Вкалывал от темна до темна. Трактор у него был лучший в колхозе, потому что он за ним, как за живым, ухаживал. Нормы перевыполнял, премии получал, копил.
И надо же было этому выскочке явиться.
Первое время Павел не верил, что у Ленки с ним серьёзно. Ну, погуляет, поболтает, а потом поймёт, что свой — он, Павел, родной, понятный. Но Ленка будто ослепла. Ходила за Денисовым, как привязанная. На танцы в клуб — с ним. На речку — с ним. Вечером у околицы — опять с ним.
А вчера Павел видел, как они целовались. За силосной башней, в сумерках. Он шёл с ремонта, услышал смех, выглянул — и обмер. Она стояла, прижавшись к этому гладкому, холёному, и он целовал её, а она не отстранялась, наоборот — обнимала за шею и тянулась к нему.
Павел тогда чуть не бросился на него с кулаками. Удержало только одно: если тронет председателева сына — выгонят из колхоза, а то и посадят. Отец у него везде связи имеет.
Пришлось сжать зубы и уйти в темноту, глотая горькую слюну.
***
Вечером Павел не пошёл домой. Завалился к Лёньке, достали самогон, пили молча, закусывали солёными огурцами. Лёнька косился на друга, но молчал — знал, что лучше не лезть.
— Лёнька!— сказал Павел после третьей стопки. — А что, если бы у тебя увели? Что б ты сделал?
— Не знаю, — Лёнька пожал плечами. — Наверное, набил бы морду.
— А если нельзя? Если он — сын председателя?
Лёнька задумался. Долго молчал, крутил в пальцах огрызок огурца.
— Ну, — сказал наконец. — Можно по-другому. Можно так, чтоб он сам уехал.
— Как?
— Да мало ли. — Лёнька понизил голос. — Слух пустить, что он ворует. Или что с чужой женой гуляет. Или технику ему попортить — он же агроном, за сев отвечает. Если посевная сорвётся, его же и спросят. Отец не поможет, сам под удар попадёт.
Павел смотрел на друга и чувствовал, как в груди разгорается что-то тёмное, тяжёлое.
— Ты это серьёзно?
— А чего? — Лёнька развёл руками. — Он нам кто? Чужой. Приехал, командовать начал. А ты свой. Ты здесь вырос, ты эту землю пахал. Почему он должен сверху сидеть?
Павел молчал. В голове шумело от самогона, но мысли становились чёткими, как никогда.
— Технику, говоришь? — переспросил он.
— Ну да. Сеялки там, трактора. Он же за них отвечает. Если что сломается — с него спрос.
— А если узнают?
— Кто узнает? — Лёнька усмехнулся. — Ночью, в поле, без свидетелей? Делов-то.
Павел допил стопку, поставил на стол. В голове уже созревал план. Плохой, подлый, опасный. Но внутри горело такое пламя, что останавливаться не хотелось.
— Ладно, — сказал он. — Я пошёл.
— Куда? Ночь на дворе.
— Подышать.
Он вышел на крыльцо. Ночь была тёмная, безлунная. Вдали, за огородами, темнели поля, пахло прелой листвой и дымом. Где-то лаяли собаки.
Павел смотрел в темноту и видел перед собой только одно — её лицо, синие глаза, улыбку. И рядом — его, ненавистного, чужого...
— Не бывать этому, — прошептал он в темноту. — Не бывать.
***
Утром он пришёл на ферму затемно. В кармане телогрейки лежал ржавый гвоздь — толстый, тяжёлый. Павел сам не знал, зачем его взял. На всякий случай.
Сеялки стояли в ангаре, готовые к выезду. До посевной оставалось три дня. Денисов лично проверял каждую, записывал в журнал, ставил галочки.
Павел прошёл мимо, делая вид, что проверяет сцепку. Никого не было. Механик ушёл курить, сторожа дрыхли в будке.
Он остановился у крайней сеялки. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали. Гвоздь в кармане жег пальцы.
— Ну, давай, — сказал он себе. — Решайся.
И в этот момент услышал шаги.
— Павел? Ты чего здесь?
Он обернулся. В дверях стояла Ленка. В руках — бидон с молоком, на голове — белый платок, из-под которого выбивалась русая коса.
— Я… сеялки проверяю, — хрипло сказал он.
— С утра пораньше? — она улыбнулась, но как-то натянуто, неуверенно. — Ты всегда так рано?
— А ты чего?
— Я к тебе, — она подошла ближе. — Поговорить надо, Паша.
Он замер. Гвоздь в кармане вдруг стал неважным.
— О чём?
— О нас, — Ленка вздохнула. — Ты, наверное, всё видел. Про меня и Игоря. Я хочу, чтоб ты знал… я не специально. Так получилось.
— Получилось? — голос Павла дрогнул. — То есть это не ты с ним гуляешь, не ты целуешься, а оно само получилось?
Ленка покраснела, опустила глаза.
— Паша, ты хороший. Ты очень хороший. Но я… я по-другому жизнь хочу. В город, учиться, жить красиво. А он может это дать. Он обещал в областной центр перевезти, в квартиру...
— А я, значит, грязь возить буду? — Павел шагнул к ней. — Я тебя с детства знаю. Я для тебя всё… Я копил, думал, дом поставлю…
— Паша, — Ленка подняла глаза, и в них было что-то похожее на жалость. — Не надо. Не надо ничего копить. Не для меня. Я не твоего поля ягода.
Она развернулась и пошла к выходу. У двери остановилась, обернулась.
— Ты только не делай глупостей, ладно? Я знаю, ты злой. Но ты хороший. Не ломай себе жизнь....
И ушла.
Павел стоял посреди ангара, сжимая в кармане ржавый гвоздь, и смотрел на пустой дверной проём. Солнце уже вставало, золотило верхушки деревьев, в ангар влетали пылинки, кружились в свете.
— Не твоего поля ягода, — повторил он вслух. — А чьего? Его?
Гвоздь впился в ладонь, до крови. Павел вытащил руку, посмотрел на алые капли на ржавом железе.
— Ну, посмотрим, — сказал он тихо. — Посмотрим, чья возьмёт.
Он спрятал гвоздь обратно в карман и пошёл к трактору. Внутри всё кипело, бурлило, требовало выхода. И он знал, что выход будет.
Осталось только выбрать момент.
Продолжение следует ...