Три дня до посевной Павел ходил сам не свой.
Работал как заведённый — пахал, чинил, таскал мешки с зерном. Спать ложился затемно, вставал затемно, чтобы не оставалось времени на мысли. Но мысли всё равно находили.
Ленка попадалась на глаза каждый день. То у фермы, то у колодца, то на току. И каждый раз рядом с ней был этот — Денисов. Улыбался своей гладкой улыбкой, трогал её за локоть, за талию, за плечи. Собственнически так, по-хозяйски. И Ленка млела, как телка на солнце.
Павел отворачивался, сжимал зубы и шёл дальше. Гвоздь всё ещё лежал в кармане — перекладывал из телогрейки в куртку, из куртки в штаны. Не выкидывал. Ждал.
Лёнька поглядывал на него с опаской.
— Ты это, Паш, — сказал он как-то вечером, когда они сидели в курилке у гаража. — Ты бы того… остыл. А то глаза у тебя нехорошие.
— Какие?
— Бешеные. Как у волка, которого в капкан поймали.
Павел усмехнулся криво.
— А я и есть в капкане, Лёнька.. Только не пойму, кто капкан поставил.
— Сама жизнь поставила, — Лёнька вздохнул, затянулся папиросой. — Ты на Денисова не злись. Он тут ни при чём. Он просто родился там, где надо. А мы тут, где не надо.
— А если б он родился здесь? Если б он был такой же, как мы? Что тогда?
— Тогда б он на тракторе пахал, а не агрономствовал. И Ленка бы на него и не глянула. Ей блеск нужен, Паш. Понял? Блеск. А у тебя какой блеск? Масло да солярка.
Павел промолчал. Встал, пошёл прочь.
— Ты куда? — крикнул Лёнька.
— Домой.
Но домой он не пошёл. Пошёл к ангарам.
***
Ночь выдалась тёмная, хоть глаз выколи. Луна спряталась за тучи, ветер гнал по небу рваные облака. Павел шёл вдоль забора, стараясь ступать бесшумно...
Ангар с сеялками стоял на отшибе, возле самого поля. Сторож там был, дед Митяй, но дед Митяй к девяти вечера уже набирался самогона и спал мёртвым сном до утра. Павел знал это точно — сам ему не раз ставил бутылку за то, чтоб не докладывал о ночных поездках.
Он перелез через забор в самом дальнем углу, где сетка была порвана, и прокрался к ангару. Дверь висела на ржавом засове — для порядку, не для защиты. Павел отодвинул засов, скользнул внутрь.
В ангаре пахло железом, маслом и сухим зерном. Сеялки стояли ровными рядами — новенькие, блестящие, готовые к работе. Денисов лично проверял каждую, записывал в журнал, ставил галочки.
Павел подошёл к крайней. Та, что должна была выйти в поле первой. Достал из кармана гвоздь — ржавый, толстый, с широкой шляпкой.
Руки дрожали.
— Давай, — шепнул он сам себе. — Решайся.
Гвоздём можно было много чего сделать. Пробить шину — хватит на пару минут. Засунуть в подшипник — через час работы сеялка встанет насмерть. Насыпать песку в масло — двигатель заклинит так, что только на капиталку.
Павел стоял и смотрел на сеялку. В голове проносились картинки: завтра Денисов выходит в поле, сеялка ломается через час, посевная срывается, председатель бесится, Денисова вызывают на ковёр, может, даже увольняют…
А Ленка? Ленка увидит, что он никто, что не справился, что провалил дело. И тогда… тогда она поймёт, что настоящий мужик — не тот, кто книжки читал, а тот, кто землю пашет. Тот, кто вкалывает от темна до темна.
Он наклонился к колесу, занёс гвоздь…
И замер.
В углу ангара кто-то кашлянул.
Павел обернулся. Сердце ухнуло в пятки.
В трёх шагах от него стоял человек. В темноте лица не разобрать, только силуэт — широкоплечий, коренастый.
— Ты чего тут делаешь? — спросил человек.
Голос знакомый. Павел выдохнул — Лёнька.
— Ты, дурак, — прошипел он. — Напугал до смерти.
— А ты чего тут делаешь? — повторил Лёнька, подходя ближе. Увидел гвоздь в руке, посмотрел на сеялку, потом снова на Павла. — Ты это… серьёзно, что ли?
— А чего мне, шутить?
— Паш, ты сдурел! — Лёнька схватил его за руку. — Если узнают — посадят! Ты понимаешь? Это ж вредительство!
— А я не попадусь.
— Да все знают, что ты на него злой! Первым делом на тебя подумают!
Павел вырвал руку.
— А мне плевать. Пусть думают. Доказать не смогут.
— Смогут! — Лёнька оглянулся на дверь, понизил голос. — Дед Митяй, может, и спит, но он всегда просыпается, если что. Или кто другой увидит. Не рискуй, Паш. Не надо.
Павел смотрел на него и видел в глазах друга настоящий страх. Не за себя — за него, за Павла.
— А что мне делать, Лёнька? — спросил он вдруг тихо. — Что мне делать, если она его выбрала? Если я для неё — никто? Если вся жизнь — трактор, поле, самогон по вечерам, и никакого просвета?
Лёнька молчал. Потом вздохнул.
— Не знаю, Паш. Не знаю. Только гвоздём тут не поможешь. Это уж точно.
Он взял Павла за локоть, потянул к выходу.
— Пойдём. Пока не поздно. Выкинь эту дрянь.
Павел дал себя увести. На улице, у забора, он разжал кулак, посмотрел на гвоздь. Ржавый, кривой, никому не нужный. Как и он сам.
Размахнулся и швырнул в темноту.
— Умный, — сказал Лёнька. — А теперь вали домой. И забудь.
Павел пошёл. Но забыть не получалось. В голове крутилось одно: если не гвоздь, то что? Чем ещё можно достать этого гладкого?
И ответ пришёл сам собой.
***
Слухи в деревне разлетались быстро. Быстрее, чем чума, быстрее, чем пожар в сухую осень. Стоило кому-то шепнуть словечко на колодце, и к вечеру об этом знали все — от грудных младенцев до столетних старух.
Павел знал это правило с детства.
Он начал с малого. В курилке у гаража, когда мужики перекуривали после смены, он сказал, будто невзначай:
— Агроном наш, Денисов, говорят, с отчетностью мухлюет. Я сам видел — в журнале циферки подчищены.
— Да ну? — насторожился механик дядя Коля. — А с чего бы?
— А с того, что план не выполняется. А ему отчитываться надо. Вот и рисует.
Мужики переглянулись. Денисова не любили — командовал много, учил всех, а сам в поле ни разу не был. Слух упал на благодатную почву.
Через день добавилось новое.
— Слыхали? — шептались бабы у колодца. — Агроном этот, Денисов, говорят, с чужой женой гуляет. С молодой Петровой, что с лесопилки.
— Да вроде муж у неё на вахте?
— А то! Пользуется, что одна.
Павел слушал эти разговоры из-за угла, и внутри разгоралось тёмное, сладкое чувство. Он ничего не делал своими руками. Только шепнул одному, другому, третьему. А дальше пошло само.
Ленка, конечно, услышала. Она подошла к нему на току, когда он разгружал мешки.
— Паша, это ты? — спросила она прямо. — Ты про Игоря слухи распускаешь?
Павел поднял на неё глаза. Спокойные, равнодушные.
— С чего ты взяла?
— Люди говорят. Что ты везде ходишь, наговариваешь.
— Люди много чего говорят, Лена. Ты же знаешь.
Она смотрела на него, и в глазах было что-то новое — не жалость, не презрение, а тревога.
— Паша, прекрати, — сказала она тихо. — Игорь хороший. Он ничего тебе не сделал.
— Не сделал? — Павел усмехнулся. — А он и не делал. Ему делать не надо. У него папа всё сделал.
— При чём тут папа?
— При том. Если б не папа, сидел бы он в своей Москве без работы. А так — приехал, командовать начал. И тебя увёл.
— Меня нельзя увести, Паша. Я сама решаю.
— Ну да, сама. — Он подхватил мешок, бросил на телегу. — Иди, Лена. Не стой тут. А то увидят, ещё чего подумают.
Она постояла, вздохнула и ушла. А Павел смотрел ей вслед и чувствовал, как внутри что-то ломается. Не больно, а с хрустом, как сухая ветка.
***
Через неделю слухи сделали своё дело.
Денисова вызвали в райком. Говорили, отец его, председатель, орал так, что в соседних кабинетах стёкла дрожали. Отчетность проверяли, но ничего не нашли — Денисов оказался чист. А вот насчёт жены Петровой пришлось объясняться. Та, конечно, всё отрицала, но осадочек остался.
Игорь ходил мрачнее тучи. Ленка рядом с ним теперь появлялась реже — то ли он сам отстранился, то ли она обиделась.
Павел смотрел на это и не чувствовал радости.
Он ждал, что когда Денисов упадёт, Ленка увидит, кто настоящий. Но Ленка не видела. Она проходила мимо, отводила глаза и молчала.
А потом случилось то, чего он не ожидал.
***
В субботу вечером в клубе были танцы. Павел не ходил туда обычно — не его место, но в этот раз Лёнька уговорил.
— Пойдём, Паш. Посидим, выпьем, на девок поглядим. Чего дома сидеть?
Павел согласился. Может, думал, Ленка будет одна.
В клубе было накурено, тесно и шумно. Гармошка наяривала частушки, парни топтались в центре зала, девки сидели вдоль стен, стреляли глазами. Павел с Лёнькой встали у двери, пили портвейн из горла, пряча бутылку за спину.
Ленка пришла через полчаса. Одна. Павел заметил это сразу — сердце ёкнуло, забилось чаще. Она села на лавку, поправила платье, оглядела зал. Взгляд скользнул по Павлу, задержалась на секунду и ушла дальше.
— Одна, — шепнул Лёнька. — Действуй, Паш.
Павел шагнул было к ней, но в этот момент дверь распахнулась, и вошёл Денисов.
Он был пьян. Сильно пьян — шатался, цеплялся за косяки, глаза красные, волосы растрёпанные. В руке — недопитая бутылка.
— Лена! — заорал он на весь клуб. — Лена, иди сюда!
В зале стало тихо. Гармошка смолкла. Все смотрели на Денисова.
— Иди сюда, я сказал! — он двинулся к ней, пошатываясь. — Ты чего от меня бегаешь? Думаешь, я не знаю, кто слухи распускает? Думаешь, не знаю?
Ленка встала, побледнела.
— Игорь, ты пьян. Иди проспись.
— Не пьян я! — он схватил её за руку, дёрнул к себе. — Ты со мной или как? Или с этим? — он обвёл зал мутным взглядом, увидел Павла, ткнул в него пальцем. — С этим трактористом вонючим? Думаешь, он лучше? Да он же грязь, он никто!
Павел шагнул вперёд. Лёнька схватил его за плечо.
— Не надо, Паш. Не связывайся.
— Отпусти.
— Паш!
— Отпусти, я сказал.
Он подошёл к Денисову. Встал напротив. Тот был выше, шире в плечах, но пьяный, шаткий, с мутными глазами.
— Отпусти её, — тихо сказал Павел.
— А то что? — Денисов осклабился. — Ударишь? Да ты знаешь, кто мой отец?
— Знаю. А ты знаешь, кто я?
— Ты — никто.
— Я — человек, — сказал Павел. — А ты — пьяная скотина. Отпусти девчонку.
Денисов замахнулся, но Павел перехватил его руку, вывернул. Денисов взвыл, выпустил Ленку, отшатнулся.
— Ты… ты пожалеешь!
— Иди проспись, — повторил Павел его же слова. — Завтра поговорим.
Денисов постоял, покачиваясь, обвёл зал мутным взглядом, развернулся и вышел, хлопнув дверью.
В зале повисла тишина. Гармонист заиграл было, но сбился и замолчал. Все смотрели на Павла и Ленку.
Ленка стояла, прижимая руки к груди, и смотрела на Павла так, как никогда раньше. Не с жалостью, не с презрением. С удивлением. И с чем-то ещё, чему он не мог подобрать названия.
— Спасибо, — сказала она тихо.
— Не за что, — ответил он. — Проводить?
Она кивнула.
Они вышли в темноту. Шли молча по деревенской улице, и луна наконец выглянула из-за туч, осветила дорогу, заборы, спящие дома.
У её калитки они остановились.
— Паша, — сказала Ленка. — Ты прости меня. Я не знала… я думала, он другой. А он…
— А он такой же, как все, — закончил Павел. — Только с папой.
Она улыбнулась грустно.
— Ты злой был. Я боялась тебя. А сегодня… сегодня ты заступился. За меня. После всего, что я сделала.
— Я не за тебя заступился, — сказал Павел. — Я за правду. Против пьяного хама.
Она посмотрела на него долгим взглядом. Потом вдруг привстала на цыпочки и поцеловала в щёку. Быстро, легко, как бабочка крылом задела.
— Спасибо, Паша.
И скрылась за калиткой.
Павел стоял, прижимая руку к щеке, и не верил. Где-то внутри, там, где жила его тёмная ненависть, что-то дрогнуло, пошло трещинами.
А может, и не ненависть это была вовсе?
А может, просто любовь, которая не умела по-другому?
***
Наутро он узнал, что Денисов уехал.
Собрал вещи и укатил в город, к маме. Отец, говорят, даже не задерживал — махнул рукой: «Поделом».
В колхозе вздохнули свободнее. Агрономом временно назначили старого Петровича, который землю знал лучше всяких книжек.
Павел пришёл на работу, завёл трактор и поехал в поле. Солнце вставало над горизонтом, золотило черную пахоту, птицы пели, и было в этом утре что-то новое, чистое, обещающее.
Он думал о Ленке. О том, что теперь будет. О том, простит ли она его за слухи, если узнает. И нужно ли ей прощать.
Лёнька догнал его на перекрёстке, посигналил.
— Эй, Паш! Слышал новость? Денисов-то свалил!
— Слышал.
— Рад небось?
Павел помолчал. Потом ответил:
— Не знаю, Лёнька..Не рад. И не злой. Пусто как-то.
— Это пройдёт, — махнул рукой Лёнька. — Главное, что не гвоздём решил. А по-человечески.
Павел усмехнулся. Гвоздь тот он так и не нашёл. Может, в грязи увяз, может, собака утащила. Только в кармане больше ничего не лежало — ни злобы, ни обиды. Одна усталость да лёгкое, непривычное тепло на щеке — там, где её губы коснулись.
— Поехали, — сказал он. — Пахать надо.
Трактор взревел и покатил по полю, оставляя за собой ровные чёрные борозды.
А где-то далеко, у околицы, стояла девушка в белом платке и смотрела вслед, пока трактор не скрылся за поворотом.
Продолжение следует ...