Глава первая
Николай проснулся оттого, что мать стояла над ним и смотрела.
Он открыл глаза и сразу увидел ее — склонившуюся, с мокрым от слез лицом, с платком, зажатым в руке. За окном было еще темно, только первые петухи пробовали голоса где-то далеко, за огородами.
— Мам, — сказал он тихо. — Ты чего?
Она не ответила, только погладила его по голове шершавой ладонью. Рука у нее пахла хлебом, печью, домом — всем тем, что он любил с детства и что через несколько часов останется позади.
— Вставай, Коля, — сказала она наконец. — Пора.
Он сел на кровати, свесил ноги. В избе было тепло, пахло свежеиспеченным хлебом — мать, видно, встала затемно, чтобы успеть испечь ему в дорогу. На столе уже стояла краюха, завернутая в чистое полотенце, и узелок с чем-то еще — сало, вареные яйца, лук.
— Поешь перед дорогой, — сказала мать. — Дорога дальняя.
Николай посмотрел на нее и вдруг понял, что видит ее, может быть, в последний раз. Война — она не разбирает, кто прав, кто виноват. Она просто берет людей и не отдает.
— Мам, — сказал он, — ты не плачь. Я вернусь.
Она кивнула, но слезы текли сильнее. Она вытирала их концом платка, но они все текли и текли.
В комнату вошел отец. Степан Петрович, высокий, сутулый, с седой бородой и руками, навсегда пропахшими землей и лошадьми. Он подошел к сыну, положил руку на плечо.
— Сынок, — сказал он глухо. — Ты там... это... береги себя. Не лезь под пули зря. Но и не трусь. Русский солдат назад не пятится.
— Знаю, тять, — ответил Николай.
Они обнялись. Крепко, по-мужски, без лишних слов. Отец хлопнул его по спине и отошел к окну, чтобы не показывать слез.
Николай оделся, умылся из рукомойника, причесал волосы. Подошел к иконам, перекрестился, поцеловал образ Спасителя. Потом повернулся к матери.
— Благослови, мама.
Мать подняла руку, перекрестила его дрожащими пальцами.
— Господи, спаси и сохрани, — прошептала она. — Пресвятая Богородица, защити. Николай Угодник, помоги.
— Спасибо, мама.
Он взял узелок, надел шинель, шапку. Еще раз оглядел избу — печь, стол, лавки, иконы в углу, полати, где спали младшие сестры. Они еще не проснулись, и слава богу. Не надо им видеть, как брат уходит.
— Ну, я пошел, — сказал он.
— Иди с Богом, — ответил отец.
Мать только кивнула — говорить не могла.
Николай вышел на крыльцо. Утро было серое, холодное, морозное. Снег скрипел под ногами. Над деревней поднимались дымы — топили печи. Где-то залаяла собака, заскрипел колодезный журавль.
Он пошел по дороге, не оглядываясь. Знал, что мать стоит на крыльце и смотрит вслед. Знал, что плачет. Но если оглянуться — не уйдет. А надо.
Так он ушел из дома в августе сорок первого. Ему было двадцать два года.
---
Глава вторая
Дорога
До военкомата добирался на попутках — сперва на телеге, потом на грузовике, потом пешком. Дороги были забиты беженцами, военными, техникой. На запад шли эшелоны с солдатами, на восток — поезда с ранеными, с женщинами, с детьми.
Николай смотрел на все это и думал: как же так? Ведь еще вчера была мирная жизнь, сенокос, купание в речке, вечерние посиделки. А сегодня — война. Чужая, непонятная, страшная.
В военкомате было людно. Мужики стояли в очереди, курили, переговаривались. Кто-то уже был в форме, кто-то, как Николай, в гражданском. Все лица были хмурые, но решительные.
— Фамилия? — спросил военком, когда Николай наконец добрался до стола.
— Лесов Николай Степанович.
— Год рождения?
— Девятнадцатый.
— Образование?
— Семь классов. Потом в колхозе работал.
— Специальность?
— Тракторист.
Военком посмотрел на него усталыми глазами, поставил какую-то отметку в бумаге.
— Трактористы нужны, — сказал он. — Но сначала — учебка. Месяц. Потом на фронт.
— Я понимаю, — ответил Николай.
Через час он уже сидел в теплушке, которая везла новобранцев в учебный лагерь. Вагон был набит битком — мужики разного возраста, от восемнадцати до сорока, с котомками, с мешками, с тоской в глазах.
— Эй, земляк, — обратился к нему сосед, пожилой дядька с бородой. — Ты откуда?
— Из-под Воронежа, — ответил Николай.
— А я из-под Рязани. Колхозник. Тракторист, как и ты, видать.
— Тракторист.
— Ну, значит, вместе будем немца бить.
Они разговорились. Дядьку звали Петрович, было ему под пятьдесят, но на фронт взяли — мужиков не хватало. Дома остались жена и трое детей.
— А у тебя семья какая? — спросил Петрович.
— Мать, отец, сестры, — ответил Николай. — Жены нет, не женился еще.
— И хорошо, — вздохнул Петрович. — Меньше плакать будет.
Поезд шел медленно, часто останавливался, пропускал встречные составы. Война уже чувствовалась во всем — в грохоте колес, в лицах людей, в тревожной тишине, которая иногда наступала по ночам.
---
Глава третья
Учебка
Учебный лагерь находился в лесу, в наспех сколоченных бараках. Спали на нарах, в три яруса. Кормили скудно — баланда да кусок хлеба. Но никто не жаловался — понимали, что на фронте будет хуже.
Николай учился стрелять, окапываться, маскироваться, ходить в атаку. Командиры были разные — кто постарше, с гражданской войны, кто помоложе, только из училищ. Но все требовали одного: дисциплины и усердия.
— Лесов, — окликнул его однажды лейтенант, молодой, с усиками, — ты в школе немецкий учил?
— Учил, товарищ лейтенант. Пять лет.
— Хорошо?
— Так себе. Читать могу, говорить с трудом.
Лейтенант задумался.
— Ладно. Приходи вечером в штаб. Поговорим.
Вечером Николай явился в штабную землянку. Кроме лейтенанта там сидел еще один человек, пожилой, в очках, с погонами майора.
— Садись, Лесов, — сказал майор. — Слышал, ты немецкий знаешь?
— Немного, товарищ майор.
— Немного — это сколько? Читать можешь? Говорить?
— Читаю со словарем. Говорить трудно.
Майор посмотрел на лейтенанта, потом опять на Николая.
— Война, Лесов, длинная будет. Немцы — враг серьезный. Нам нужны люди, которые знают их язык, их обычаи, их психологию. Понимаешь?
— Понимаю, товарищ майор.
— Хочешь учиться? Настоящим образом? Не здесь, в другом месте.
Николай подумал. Учиться — это не под пули лезть. Но и не в тылу сидеть. Он чувствовал, что разговор этот не простой.
— А где учиться? — спросил он.
— Скажем так, в специальной школе. Готовят разведчиков. Немецкий будешь учить с утра до ночи, пока не заговоришь как настоящий немец. А потом...
Майор не договорил. Но Николай понял.
— Я согласен, товарищ майор, — сказал он.
---
Глава четвертая
Школа
Школа находилась в глубоком тылу, в старом монастыре, окруженном лесами. Туда привозили людей, отобранных по всей стране — молодых, здоровых, с чистой биографией и с головой на плечах.
Николай попал в группу из двенадцати человек. Учились по десять-двенадцать часов в сутки. Немецкий язык, немецкие диалекты, немецкие обычаи, немецкая география, немецкая армия — все, что могло пригодиться в работе.
Преподаватели были разные. Кто-то из старых профессоров, кто-то из бывших политэмигрантов, живших в Германии, кто-то из военных, имевших опыт работы за линией фронта.
— Запомните, — говорил майор, тот самый, что вербовал Николая, — вы должны стать немцами. Не играть в немцев, а быть ими. Думать по-немецки, чувствовать по-немецки, даже спать по-немецки. Иначе — смерть.
Николай учился старательно. Язык давался ему легко — видно, сказалась школьная база и природная способность к языкам. Через три месяца он уже говорил по-немецки почти без акцента. Еще через три — мог спорить о политике, шутить, ругаться.
— Лесов, — сказал ему однажды инструктор, — ты готов. Остальное доделаешь на месте.
— Когда? — спросил Николай.
— Скоро.
---
Глава пятая
Фронт
Перед заброской Николая отправили на фронт — в самое пекло, под Ржев. Там он должен был получить боевой опыт, а заодно — «легенду»: оказаться в плену, бежать, прибиться к немцам.
Три месяца он воевал в обычной стрелковой роте. Ходил в атаки, лежал под артобстрелами, мерз в окопах, терял товарищей. Видел смерть близко, очень близко. И понял одну вещь: война — это не кино, не книжки. Это грязь, кровь, боль и страх. И еще — ненависть. Дикая, звериная ненависть к тем, кто пришел на твою землю.
В декабре сорок второго их роту подняли в атаку. Немцы сидели в деревне, на том берегу речки. Надо было выбить их. Пошли в полный рост, по снегу, под пулеметным огнем.
Николай бежал и стрелял, бежал и стрелял. Рядом падали люди, кричали, затихали. Он не думал, просто делал, чему учили.
Очнулся он уже в воронке. Голова гудела, в глазах двоилось. Рядом лежал Петрович, тот самый, из теплушки. Лежал и смотрел в небо стеклянными глазами. Мертвый.
Николай перевернулся на спину, перевел дух. Немцы были рядом — слышны были голоса, лай собак. Надо было делать то, ради чего его готовили.
Он отстегнул ремень, снял часы, разорвал ворот гимнастерки. Потом взял осколок и полоснул себя по руке — неглубоко, но чтоб кровь текла. Полежал еще немного, потом застонал, закричал:
— Хильфе! Хильфе!
Через несколько минут к воронке подошли немцы.
---
Часть вторая
Чужой
Глава шестая
Плен
— Раус! — заорал немец, ткнув Николая автоматом в бок. — Вставай!
Николай поднялся, шатаясь, прижимая к груди окровавленную руку. Немцев было трое — двое солдат и унтер, молодой, рыжий, с веснушками на лице. Смотрели на него без злобы, скорее с любопытством.
— Wer sind sie? — спросил унтер. — Какой части?
Николай молчал, делая вид, что не понимает. Так было надо по легенде — простой русский солдат, не знающий языка.
— Их ферволь? — переспросил унтер. — Ранен?
Николай кивнул, показал на руку.
— Комм, — сказал унтер. — Пошли.
Его привели в деревню, в штаб. Там сидел офицер, пожилой, усталый, с железным крестом на кителе. Он посмотрел на Николая, на его документы (липовые, но хорошие), спросил через переводчика:
— Фамилия?
— Лесов Николай, — ответил Николай по-русски. — Рядовой.
— Часть?
Он назвал ту часть, которую ему велели запомнить. Офицер записал, кивнул.
— Отправить в лагерь для военнопленных, — сказал он унтеру. — Вместе с остальными.
Николая вывели, затолкали в грузовик, где уже сидело человек десять наших — таких же, как он, грязных, измученных. Грузовик поехал по разбитой дороге, в сторону тыла.
— Ты откуда, парень? — спросил его сосед, пожилой сержант с перебитой рукой.
— Из-под Воронежа, — ответил Николай.
— А я из-под Тулы, — вздохнул сержант. — Вот, попали, понимаешь...
Николай промолчал. Ему нельзя было много говорить. И вообще — чем меньше его запомнят, тем лучше.
Лагерь оказался за колючей проволокой, в чистом поле. Бараки, нары, баланда раз в день, холод, вши, болезни. Люди умирали каждый день — от голода, от ран, от тоски.
Николай пробыл там две недели. Терпел, ждал. А потом случилось то, на что он надеялся: немцы объявили набор рабочей силы. Тех, кто согласен работать на рейх, кормить будут лучше.
Он вызвался одним из первых.
---
Глава седьмая
Побег
Рабочая команда ремонтировала дорогу где-то под Орлом. Охрана была нестрогой — куда бежать, кругом немцы, лес заминирован. Но Николай знал, что ему нужно.
В один из дней, когда начался дождь и видимость упала, он отполз в канаву, переждал, потом двинулся в лес. Шел по компасу, по звездам, по чутью. Шел три дня, питаясь корой и замерзшими ягодами. На четвертый день вышел к немецкой части.
Он специально вышел к немцам, а не к своим. Так было надо.
Часовой его заметил, поднял тревогу. Николая схватили, обыскали, привели в штаб. Там сидел уже другой офицер, молодой, с моноклем, похожий на типичного пруссака из кино.
— Wer sind sie? — спросил он.
И тут Николай ответил по-немецки. С акцентом, но чисто:
— Я русский военнопленный. Бежал из лагеря. Хочу работать на Германию.
Офицер удивился, переспросил, заставил повторить. Потом задумался.
— Откуда ты знаешь немецкий? — спросил он.
— Мать была немкой из Поволжья, — соврал Николай. — Дома говорили по-немецки.
Офицер посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул.
— Проверим.
---
Глава восьмая
Проверка
Проверка длилась месяц. Николая допрашивали, проверяли его документы, его биографию, его знание языка. Он держался уверенно, не сбивался, повторял легенду, как молитву.
Его поселили в отдельном помещении, кормили нормально, даже дали чистую одежду. Но он знал, что за ним следят, что каждое его слово может стать последним.
Однажды его вызвал тот самый офицер с моноклем.
— Слушай, Лесов, — сказал он. — Мне нужен человек, который знает местность и язык. Мы готовим операцию в тылу у русских. Поможешь — получишь награду и немецкое гражданство. Откажешься — расстрел.
— Я согласен, — ответил Николай.
Он знал, что это проверка. Что немцы не доверяют ему до конца. Что, возможно, это ловушка. Но он должен был идти до конца.
Ему дали карту, объяснили задачу: перейти линию фронта, собрать сведения о расположении советских частей, вернуться. Для виду. На самом деле он должен был передать своим все, что узнал о немцах.
Операция прошла успешно. Николай перешел линию, нашел наших, передал информацию, получил новые инструкции и вернулся. Немцы его ждали, проверили, удивились.
— Ты хорошо поработал, — сказал офицер. — Мы довольны.
С этого момента Николаю стали доверять. Он получил форму, документы на имя Николаса Лесса, фольксдойче из Поволжья, и был зачислен во вспомогательную часть.
---
Глава девятая
Свои среди чужих
Так началась его двойная жизнь. Днем он был Николас Лесс, старательный немецкий солдат, выполняющий приказы. Ночью — Николай Лесов, русский разведчик, собирающий информацию, запоминающий лица, цифры, даты.
Он слушал разговоры немецких солдат, узнавал их мысли, их страхи, их надежды. Многие из них были такими же, как он сам — крестьяне, рабочие, простые люди, которых война вырвала из дома и бросила в чужую страну. Они тосковали по дому, по семьям, по мирной жизни. Они не хотели воевать, но воевали, потому что приказ.
Николай смотрел на них и думал: а ведь они такие же, как мы. Такие же люди. Но они пришли на нашу землю. Они убивают наших. И значит, мы враги.
Однажды он услышал разговор двух офицеров. Они обсуждали карательную операцию против партизан — как сжигали деревни, как расстреливали женщин и детей. Говорили об этом спокойно, будто о погоде.
Николай слушал и чувствовал, как внутри закипает ненависть. Но лицо его оставалось спокойным. Он научился держать лицо.
В другой раз он видел, как немецкий солдат делился хлебом с русским мальчишкой, сиротой, который бродил по развалинам. Солдат дал ему хлеб, погладил по голове, дал еще и конфету. А мальчишка смотрел на него волчонком и не брал.
— Возьми, возьми, — говорил солдат по-немецки. — Не бойся.
Николай отошел. Ему стало не по себе.
Люди — они везде люди. Но война делает зверей из всех.
---
Глава десятая
Диверсия
Через полгода Николая перевели в боевую часть. Теперь он участвовал в боях — на немецкой стороне. Стрелял по своим? Нет, в этом ему повезло. Он всегда ухитрялся так выбрать позицию, чтобы не стрелять. Или стрелять в воздух.
Но он делал другое.
В ночь перед наступлением он подсыпал песок в масло нескольких пулеметов. Пулеметы заклинило в самый ответственный момент. Наши прорвались.
В другой раз он «случайно» перерезал провод у полевого телефона, когда немецкая артиллерия должна была открыть огонь. Связь пропала, огонь запоздал, наши успели уйти.
Он портил карты, «терял» донесения, переставлял указатели на дорогах. Маленькие пакости, которые не привлекали внимания, но в сумме давали результат.
Однажды его чуть не раскрыли. Какой-то унтер заметил, что он возится у машины не в ту сторону. Николай отшутился, сказал, что проверяет ходовую. Унтер поверил, но взгляд у него был нехороший.
— Смотри, Лесс, — сказал он. — За ошибки на войне расстреливают.
— Я знаю, — ответил Николай. — Я стараюсь не ошибаться.
---
Часть третья
Ранение
Глава одиннадцатая
Бой
Это случилось под Орлом, летом сорок третьего. Немцы готовили контратаку, наши наступали. Николай был в окопе вместе с остальными.
Когда начался артобстрел, он залег на дно и ждал. Снаряды рвались рядом, земля ходила ходуном. Потом пошли танки. Наши Т-34, родные, знакомые, шли прямо на них.
Николай знал, что надо делать. Он должен был подать сигнал — красной ракетой, в сторону наших, чтобы они знали, где немецкие позиции. Ракета была у него в кармане, спрятанная под шинелью.
Он выждал момент, когда рядом никого не было, и выстрелил.
И в ту же секунду рядом разорвалась мина.
Николая отбросило, ударило о стену окопа. В глазах потемнело, в ушах зазвенело. Он попытался встать, но нога не слушалась. Он посмотрел вниз и увидел кровь. Много крови.
— Сан-и-тет! — закричал он по-немецки. — Sanitäter!
Прибежали санитары, подхватили его, потащили. Он потерял сознание, но успел заметить, что ракета взлетела и наши ее увидели. Значит, не зря.
---
Глава двенадцатая
Госпиталь
Очнулся он в чистой постели. Белые простыни, белый потолок, запах лекарств и йода. Госпиталь. Немецкий.
Он пошевелился — нога была забинтована, но вроде цела. Голова гудела, но думать можно.
— О, проснулся, — услышал он голос.
Рядом стояла девушка в белом халате и косынке с красным крестом. Молодая, лет двадцати, светловолосая, с голубыми глазами и веснушками на носу. Сестра милосердия.
— Как вы себя чувствуете? — спросила она по-немецки.
— Нормально, — ответил Николай. — Где я?
— В госпитале, в тылу. Вас привезли два дня назад. Операция прошла успешно, осколок извлекли. Скоро поправитесь.
Она улыбнулась, поправила подушку, дала воды.
— Меня зовут Эльза, — сказала она. — Если что-то понадобится, зовите.
— Спасибо, — сказал Николай. — Меня зовут Николас.
— Очень приятно, Николас.
Она ушла, а он остался лежать и думать. Два дня он был без сознания. Что за это время произошло? Не раскрыли ли его? Не ищут ли?
Но тело требовало отдыха, и он снова провалился в сон.
---
Глава тринадцатая
Эльза
Дни в госпитале тянулись медленно. Николай лежал, читал (немецкие газеты, конечно), разговаривал с соседями по палате. Раненых было много, все разные — молодые и старые, веселые и угрюмые, верящие в победу и разочарованные.
Эльза приходила каждый день. Меняла повязки, ставила уколы, просто сидела рядом и разговаривала. Николай узнал, что ей двадцать два года, что она из Баварии, из маленького городка под Мюнхеном, что ее отец погиб под Сталинградом, а брат воюет где-то во Франции.
— Я ненавижу войну, — сказала она однажды. — Она забирает лучших.
— Да, — согласился Николай. — Война — это зло.
— А вы верите в победу? — спросила она.
— Я верю, что это скоро кончится, — осторожно ответил он.
Она посмотрела на него долгим взглядом, потом вздохнула.
— Я тоже надеюсь.
Иногда по вечерам, когда дежурство заканчивалось, она приносила книгу и читала вслух. Стихи. Гейне, Рильке, даже Гёте. Николай слушал и думал о том, как странно устроен мир. Война, смерть, боль — и вдруг стихи. И девушка с голубыми глазами, которая читает их так, будто ничего страшного вокруг нет.
Он ловил себя на том, что ждет ее прихода. Что ему хорошо с ней. Что он забывает, кто он и где он.
— Ты чего такой задумчивый? — спросил его однажды сосед по палате, пожилой ефрейтор.
— Да так, — ответил Николай. — О своем.
— О девушке думаешь? — усмехнулся тот. — Эльза хорошая. Многие на нее заглядываются. Но она строгая, никому не дает надежды.
— А мне и не надо, — сказал Николай.
Врал. Надо было. Очень надо. Но нельзя.
---
Глава четырнадцатая
Ночная прогулка
Через две недели Николаю разрешили ходить. Сначала с костылями, потом без. Он бродил по коридорам госпиталя, по двору, по саду, который был разбит вокруг старинного здания.
Госпиталь располагался в бывшей усадьбе какого-то немецкого барона. Здание было красивое, с колоннами, с парком, с прудом. Теперь здесь лежали раненые.
Николай изучал обстановку. Запоминал расположение комнат, посты охраны, распорядок дня. Вдруг пригодится.
Однажды ночью он не спал. Вышел в коридор, прошелся. В конце коридора горел свет — сестринская. Он заглянул. Эльза сидела за столом, что-то писала.
— Не спится? — спросила она, увидев его.
— Не спится, — ответил он. — Можно к вам?
— Заходите.
Он вошел, сел напротив. Она налила ему чаю из термоса. Чай был слабый, эрзац, но горячий.
— Расскажите о себе, — попросила она. — Где вы жили до войны?
— В России, — ответил он. — В Поволжье. Там много немцев живет.
— Я знаю, — кивнула она. — Моя тетя тоже оттуда. Писала, что там хорошо.
— Хорошо, — согласился Николай. — Волга, степь, простор. Я скучаю.
— А семья?
— Мать, отец, сестры. Не знаю, живы ли.
Она посмотрела на него с сочувствием.
— Война всех разлучает, — сказала она.
Они сидели до утра. Говорили о всякой ерунде и о важном. Николай поймал себя на том, что ему легко с ней. Что он почти забывает, кто он. Что она ему нравится. Очень.
— Мне пора, — сказал он, когда за окном начало светлеть. — Спасибо за чай.
— Приходите еще, — улыбнулась она. — Я буду рада.
Он ушел к себе, лег, но уснуть не мог. Думал о ней.
«Ты дурак, — сказал он себе. — Ты на войне. Ты разведчик. Ты не имеешь права. Ни на что не имеешь права».
Но сердце не слушалось.
---
Глава пятнадцатая
Разговоры
В госпитале Николай много разговаривал с разными людьми. С ранеными, с врачами, с санитарами, с офицерами, которые приходили навещать сослуживцев.
Он слушал. Слушал и запоминал.
Один лейтенант, танкист, без ноги, рассказывал, как их часть стояла под Курском. Говорил о русских танках, о «тиграх», о том, что война проиграна, но вслух этого не скажешь — за такие разговоры в гестапо отправляют.
Другой, пожилой фельдфебель, вспоминал Первую мировую. Говорил, что тогда было не так страшно. Что тогда солдаты уважали друг друга, а теперь — звери.
Третий, молоденький ефрейтор, без руки, плакал по ночам и звал маму.
Николай смотрел на них и думал: а ведь они такие же, как мы. Такие же люди. Они тоже страдают, тоже боятся, тоже хотят домой. Но они враги. Потому что их страна напала на нашу.
Эльза приходила каждый вечер. Они гуляли по парку, разговаривали. Она рассказывала о своем детстве, о горах, о речке, где они купались с братом. Николай слушал и представлял себе эту мирную жизнь, которой у него никогда не было и уже не будет.
— Николас, — спросила она однажды, — а ты веришь, что после войны будет мир?
— Должен быть, — ответил он. — Иначе зачем все это?
— Я тоже верю, — сказала она. — Я хочу, чтобы у меня были дети, чтобы они жили в мире. Чтобы не знали, что такое война.
— Будут, — сказал Николай. — Обязательно будут.
Она посмотрела на него, и в глазах ее было что-то такое, от чего у него защемило сердце.
— Пойдем, — сказала она. — Уже поздно.
Они пошли обратно. Он провожал ее до сестринской, а сам думал: «Господи, зачем ты послал мне это? Зачем? Чтобы было еще больнее?»
Ответа не было.
---
Глава шестнадцатая
Выбор
Через месяц Николай выздоровел. Врачи сказали, что через неделю его выпишут. Он должен был вернуться в часть.
Эльза знала об этом и стала еще печальнее. Они встречались каждый вечер, гуляли, говорили. И оба понимали, что это скоро кончится.
— Николас, — спросила она однажды, — ты вернешься?
— Не знаю, — ответил он честно. — Война есть война.
— Я буду ждать, — сказала она тихо.
Он посмотрел на нее и не нашел слов. Он не мог сказать ей правду. Не мог сказать, что он не тот, за кого себя выдает. Что он враг. Что если она узнает — его расстреляют. И ее тоже, за связь с врагом.
— Эльза, — сказал он, — не жди. Я плохой человек. Ты заслуживаешь лучшего.
— Это мне решать, — ответила она. — Я буду ждать.
В ту ночь он не спал. Лежал и думал о том, что будет дальше. Если он вернется к своим, он больше никогда ее не увидит. Если останется — предаст Родину. Выбора нет. Но сердце кричало.
Утром он принял решение. Он сделает то, что должен. А потом — будь что будет.
---
Глава семнадцатая
Прощание
В последний вечер они сидели в парке, на скамейке у пруда. Закат догорал за деревьями, вода была розовой, тихой. Где-то пели птицы — странно, на войне, а птицы поют.
— Николас, — сказала Эльза, — я хочу тебе кое-что дать.
Она достала маленький крестик на цепочке.
— Это моей мамы, — сказала она. — Она просила отдать тому, кого я полюблю.
Николай замер.
— Ты...
— Да, — сказала она. — Я люблю тебя, Николас. Глупо, наверное, но люблю.
Он взял крестик, повертел в руках. Потом посмотрел на нее.
— Эльза, — сказал он, — ты не знаешь, кто я. Ты не знаешь правды.
— Мне все равно, — ответила она. — Я знаю, кто ты. Ты добрый, ты честный, ты не такой, как другие. Остальное не важно.
Он хотел сказать ей правду. Хотел рассказать все. Но не мог. Не имел права.
— Я сохраню его, — сказал он. — Обещаю.
Она обняла его, поцеловала. Впервые. И он ответил на поцелуй, забыв обо всем.
А потом ушел. Навсегда.
Утром его выписали. Эльза не пришла провожать — дежурила в другой палате. Может, специально. Может, не хотела плакать при всех.
Николай сел в грузовик, который вез выздоравливающих в часть. Грузовик тронулся, госпиталь остался позади.
Он сжал в кармане крестик и посмотрел в небо.
— Прости, — прошептал он. — Прости меня, Эльза.
И поехал дальше. На войну. На смерть. На свою судьбу.
---
Конец первой части