Поварёшка в руке, борщ на плите, и тот же вопрос, что вчера, и неделю назад, и десять лет назад. Наташа и сама не знала, зачем каждый раз спрашивает мужа, что на ужин. Ответ-то один.
— Ну, ты сама реши, тебе виднее.
Виктор так говорил про всё. Про ужин, про отпуск, про диван, про то, в какую школу отдавать дочь восемнадцать лет назад, и про то, что делать с дачей, которую продали прошлым летом за полтора миллиона.
С дачей вышла история отдельная. Участок достался от Наташиных родителей — она и решала, продавать или нет. Виктор сказал: «Как ты считаешь нужным». Покупатель нашёлся сам, переговоры Наташа вела сама, к нотариусу ездила сама, деньги получила и положила на общий счёт. Виктор сказал: «Молодец».
Деньги лежали уже почти год.
— Витя, давай решим. Или в ремонт, или дочке откладываем, или хоть под нормальный процент в банке положим.
— Ну смотри, — отвечал Виктор, не поворачивая головы от телевизора. — Ты лучше в этом разбираешься.
Наташа разбиралась. Она в семье разбиралась во всём. Это была не гордость — что-то вроде диагноза, поставленного ещё в первые годы брака. Она как-то незаметно с ним согласилась.
Поженились, когда ей было двадцать пять. Виктор старше на три года, работал инженером на заводе, спокойный, голоса не повышал, из-за ерунды не скандалил. Подруга Галя тогда сказала: «Наташ, клад. Мой орёт по любому поводу, решает сам, не спрашивает — и потом виноватой ещё делает». Наташа соглашалась. Виктор не орал. Виктор спрашивал её мнение. Говорил «как скажешь» и «ты умнее».
В двадцать пять это казалось идеальным.
В сорок восемь — чем-то, от чего не знаешь как избавиться, потому что бороться не с чем. Не орёт. Не пьёт. Не изменяет, насколько она знает. Просто не принимает решений. Вообще никаких.
— Галь, я сегодня спросила, чего он хочет на день рождения, — рассказывала Наташа подруге в обеденный перерыв. Обеим было по сорок восемь, работали в одной бухгалтерии двенадцать лет. — Знаешь, что ответил?
— «Ты сама реши», — не задумываясь выдала Галя.
— Дословно.
— Ну и ты?
— Куплю то, что сама хочу подарить. Как всегда. Двадцать с лишним лет покупаю то, что сама хочу подарить. В прошлый раз взяла хороший термос — он на рыбалку ездит. А он потом спрашивает: «А ты рыбалку любишь?»
Галя фыркнула. Наташа тоже улыбнулась, хотя внутри ничего смешного не было — усталость, ровная и тупая, как боль в руке, когда долго несёшь тяжёлую сумку и уже перестала замечать.
Дочь Катя жила в Питере. Вышла замуж два года назад, работала в айтишной компании, звонила по воскресеньям.
— Мам, вы с папой решили по деньгам?
— Папа говорит, что я лучше разбираюсь.
Пауза.
— Мам, ему пятьдесят один год.
— Я знаю, Кать.
— И он не может сказать, куда вложить?
— Может. Он хочет туда, куда я скажу.
Катя хмыкнула, разговор ушёл в сторону — про питерскую весну, про то, что они с мужем подумывают взять ипотеку на однушку в новостройке, надо всё посчитать. Наташа напряглась. «Взять ипотеку» в Питере — это или тянуть самим, или просить помощи у родителей, а у родителей как раз полтора миллиона непристроенных.
Но Катя не просила. Обмолвилась и переключилась.
Наташа положила трубку, посмотрела на Виктора. Он смотрел программу про рыбалку.
— Вить, Катя говорит — думают об ипотеке.
— Угу.
— Ну и как ты к этому?
Оторвался от экрана. Посмотрел с тем выражением, которое она знала наизусть — слегка удивлённым, будто вопрос задали на чужом языке.
— Это же их дело.
— Вить, это наша дочь. И у нас есть деньги.
— Ну так пусть скажут, если надо.
— Она намекнула.
— Ну позвони, спроси напрямую.
Наташа закрыла глаза. Три секунды. Открыла.
— Я звоню, я спрашиваю, я решаю. Ты вообще в семье живёшь или наблюдаешь?
Виктор обиделся. Она и это знала — не скандалил, уходил в другую комнату и тихо дулся часа два. Потом выходил как ни в чём не бывало: «Чай будешь?» Чай он мог заварить без её участия.
В мае навалилось — квартальный отчёт, проверка, коллега Ирина ушла на больничный и её участок лёг на Наташу. Домой приходила в восемь, иногда в половину девятого, ела что-то из холодильника — Виктор, надо отдать ему должное, разогревал, если она заранее готовила — и ложилась.
В пятницу позвонила Люба, жена Викторова брата Кости.
С Любой они никогда особо не дружили — нормально, по-родственному. Люба работала в детском саду, Костя держал небольшую строительную фирму. Обычная семья.
— Наташ, привет, извини, что напрямую, — начала Люба каким-то незнакомым голосом. — Я не знаю, ты в курсе или нет.
— В курсе чего?
— Ну, про деньги.
Что-то ёкнуло — рефлекторно, как от резкого звука.
— Какие деньги, Люб?
Пауза. Длиннее, чем нужно.
— Витя Косте давал. В ноябре. Триста пятьдесят тысяч.
Наташа стояла в коридоре в ботинках, которые не успела снять. Ноябрь. Полтора миллиона легли на счёт в сентябре. Через два месяца Виктор отдал брату триста пятьдесят тысяч. Прошло полгода. Теперь май.
— Он сказал, что вы вместе решили, — продолжила Люба. — Я и не лезла. А сейчас Костя говорит, не может пока вернуть — фирма встала, объекты заморозили. Подумала — вдруг ты не знаешь и тебе срочно.
— Спасибо, Люб.
Голос ровный. Она сама удивилась.
Сняла ботинок. Потом второй. Прошла на кухню.
Виктор сидел за столом, листал что-то в телефоне.
— Вить, поговорить надо.
Поднял голову. Увидел её лицо — стал серьёзнее. За двадцать с лишним лет она научилась это читать.
— Что случилось?
— Люба позвонила.
Положил телефон. Медленно.
— А, — сказал он.
Одно слово. Вот и всё.
— Ты отдал Косте триста пятьдесят тысяч в ноябре?
— Ну.
— «Ну» — это да?
— Да.
Наташа смотрела на него, как будто видела впервые.
— И ничего не сказал мне.
— Зачем тебя лишний раз беспокоить. Брат попросил, ситуация была сложная, на материалы не хватало.
— В ноябре не хватало. Сейчас май. Семь месяцев. Люба говорит, фирма встала.
— Ситуация такая.
— Витя. — Наташа села напротив. — Ты двадцать лет не можешь решить, что заказать в кафе. Не можешь выбрать между двумя парами обуви. Полгода не можем определиться, куда вложить деньги, потому что «ты лучше знаешь». А триста пятьдесят тысяч — отдал без разговора. Я правильно понимаю?
Он смотрел на стол.
— Брат же.
— «Ты же умная, ты сама реши», — она процитировала его любимую фразу. — Это мне — про каждую мелочь. А триста пятьдесят тысяч — сам.
— Думал, тебе будет приятно, что я о брате позаботился.
Несколько секунд тишины.
Наташа встала. Ушла в комнату. Вернулась — забыла телефон.
— Деньги вернут?
— Костя говорит — обязательно, как объекты разморозят.
— Когда?
— Пока неизвестно.
— Витя, когда «неизвестно когда» — это значит неизвестно, вернут ли вообще.
Он опять смотрел на стол.
Ночью не спала. Не первый раз за эти годы — бывало из-за Кати, когда болела в детстве, бывало из-за работы, бывало просто так. Но сейчас крутилось другое.
Три часа ночи, за стеной ровно дышит муж — спал он всегда хорошо — а Наташа лежала и думала даже не про деньги. Про то, что двадцать лет назад приняла его несамостоятельность за безопасность. Не лезет — значит доверяет. Не настаивает — уважает. Не давит — нормальный мужик. Галин муж орал. Иринин — принимал решения единолично, потом объяснял жене, что та ничего не понимает. А Виктор говорил «как скажешь».
Только теперь выходило, что «как скажешь» работало в одну сторону.
Школу — как скажешь. Ремонт в девятнадцатом году — как скажешь. Когда его мать в шестнадцатом просила помочь деньгами и Наташа сказала «не сейчас» — согласился, мать обиделась на Наташу. Когда Наташины родители продавали дачу и надо было помочь с документами — Виктор съездил один раз, потом «работа». Наташа ездила сама.
Зато когда брат попросил денег — справился без консультаций.
Она подумала ещё кое-что, и это кое-что было неприятное: может, дело не в том, что он не умеет принимать решений. Может, решения, которые касаются её, ему неинтересны. А те, которые касаются его, — принимает.
Мысль была неудобная. Наташа попробовала её отогнать, но та никуда не делась.
Утром Виктор встал первым, сделал кофе на двоих — это делал всегда — и поставил перед ней кружку с таким видом, будто вчера ничего не было.
— Вить.
— Ну.
— Ты когда-нибудь думал, почему ты ничего не решаешь?
Лёгкое раздражение в глазах.
— Наташ, опять?
— Не опять. Серьёзно спрашиваю.
— Ну, ты лучше разбираешься.
— В чём?
— В жизни. Ты всегда знаешь, как правильно.
— Витя, я не знаю, как правильно. Я просто делаю — потому что больше некому. Это не одно и то же.
Молчание. Пил кофе.
— Понимаешь разницу? — спросила она.
— Понимаю, — сказал он, хотя было видно, что не очень.
— Я принимаю решения не потому что хочу. А потому что если не я — никто. Это не «умная жена». Это — «всё сама».
Виктор поставил кружку.
— Ну и что ты хочешь? Чтобы я каждый раз совещался?
— Хочу, чтобы ты хотя бы иногда решал сам. Хотя бы что на ужин.
— Ну давай картошку.
Наташа на секунду прикрыла глаза.
— Вить, картошку купи сам. Я задержусь.
В понедельник позвонила Любе.
— Люб, когда примерно Костя сможет вернуть?
Люба замялась.
— Наташ, ты же понимаешь, строительство, это сложно...
— Я понимаю. Костя сам что говорит?
— Постарается до конца года.
До конца года. Триста пятьдесят тысяч у Кости, фирма стоит, объекты непонятные, «постарается». За двадцать лет в бухгалтерии Наташа слышала это слово сотни раз и точно знала, что оно означает.
— Люб, расписку давали?
Пауза.
— Ну, это же Витин брат...
— Расписку. Да или нет.
— Нет, — тихо ответила Люба.
Наташа поблагодарила, попрощалась, положила трубку.
Триста пятьдесят тысяч. Без расписки.
Ладно.
Вечером не стала говорить про расписку. Смысла не было — расписки нет, деньги у Кости, сделанного не воротишь.
Галя на следующий день выслушала всё.
— Ну, Наташ, удивлена? — спросила.
— Не удивлена. Злюсь.
— Нормально.
— Галь, понимаешь, в чём штука? «Не умеет принимать решений» — это его легенда. Я в неё двадцать лет верила. А он принимал те, которые хотел. И не принимал те, за которые потом можно получить.
Галя помолчала.
— Это, если подумать, стратегия.
— Не называй это стратегией.
— Я не хвалю. Анализирую.
Наташа потыкала вилкой в салат — сидели в столовой, обед.
— Получается, всё, что можно было испортить, — на мне. Ремонт — я. Дача — я. А триста пятьдесят без расписки — он. Красота.
— И что будешь делать?
— Сначала пойму, что можно сделать с деньгами. Потом — видно будет.
Сделать было почти нечего. Подруга посоветовала юриста. Юрист сказал то, что Наташа и сама примерно понимала: без расписки и без свидетелей — слова. Если Костя откажется возвращать, доказать нечем. Можно попробовать зафиксировать факт: попросить Виктора написать Косте, чтобы тот подтвердил долг в переписке.
Виктор написал.
Костя ответил уклончиво: «Разберёмся, ты же знаешь, я не кидаю». Письменного подтверждения давать явно не собирался.
Наташа смотрела в эту переписку долго. Потом написала Кате.
— Кать, как с ипотекой?
— Думаем. Муж посчитал — туговато с платежами.
— Сколько не хватает на первый взнос?
— Мам, ты чего?
— Сколько.
— Мы хотели двести тысяч своих и столько же добрать. Но мы не просим.
— Знаю. Сама предлагаю.
Пауза.
— А папа знает?
— Скажу.
Разговор с Виктором вышел короткий. Наташа изложила: на счету миллион сто пятьдесят тысяч, из них триста пятьдесят — у Кости, неизвестно когда вернутся. Из оставшегося двести тысяч — Кате на первый взнос, пусть отдают потихоньку, сколько смогут. Остальное — на депозит под нормальную ставку.
— Ну, — сказал Виктор.
— Что «ну»?
— Правильно. Ты решила — делай.
— Вить, я не прошу разрешения. Я говорю, что собираюсь сделать. Деньги общие, ты должен знать.
— Знаю. Ты лучше распорядишься.
— Перестань, — сказала она. Негромко.
— Что?
— Вот это. «Ты лучше». Я не лучше. Я вынуждена.
Молчание. Наташа взяла телефон, написала Кате, что переведёт на неделе, открыла банковское приложение.
Виктор постоял у неё за плечом.
— Наташ.
— Что.
— Я понимаю, что ты злишься.
— Я не злюсь. Устала.
— Я просто хотел помочь брату. Он попросил — ну и...
— Ты помог. Нашими общими деньгами и не спросив меня. Разницу между этими двумя вещами понимаешь?
Сел. Долго смотрел в сторону холодильника.
— Понимаю, — сказал он. Не так, как обычно говорил «понимаю». Другое.
Наташа не стала развивать. Вернулась к приложению.
Долг завис. Июнь — ничего. В июле Виктор спросил у брата сам, без Наташиной просьбы. Костя сказал — объекты понемногу размораживают, к сентябрю должно наладиться.
К сентябрю не наладилось.
Наташа уже не спрашивала. Решила так: не вернёт — будет цена за урок. Дорогой, но что теперь.
С Катей вышло хорошо. Дочь с мужем взяли ипотеку на однушку, первый взнос сложили из своих, Наташиных двухсот и немного добавили родители мужа. Катя позвонила в день подписания — голос был такой, как бывает, когда всё страшно и хорошо одновременно.
— Мам, мы ипотечники.
— Ипотечники — это нормально.
— А вы с папой как?
Наташа помолчала.
— Нормально.
— Ты голосом какая-то не такая.
— Устала. Всё хорошо.
Осенью Виктор стал чуть другим. Не разительно — инициативным человеком не стал, это было бы фантастика. Но пару раз предложил сам: давай на рынок, осенние ярмарки. Починил кран в ванной — она уже полтора месяца собиралась вызвать мастера. В октябре на вопрос «что на ужин» сказал: «Давай я куплю пельменей». Это было смешно, но засмеялась она искренне.
— Сам решил?
— Ну пельмени же. Тут думать нечего.
— Прогресс.
Хмыкнул. Оба понимали: пельменями дело не решишь. Но с чего-то надо.
В ноябре Костя перевёл сто тысяч. Написал Виктору — остальное в течение года, как получится. Виктор показал сообщение сам.
— Видишь.
— Вижу. Двести пятьдесят ещё.
— Хоть что-то.
— Хоть что-то.
В феврале Галя спросила за обедом:
— Как вы?
— Живём.
— Без подробностей не отпущу.
— Галь, знаешь, что смешно? Двадцать лет я думала: главное — чтобы не орал и не давил. А оказывается, нет. Не орать — это не то же самое, что быть рядом.
Галя поковыряла котлету.
— И что будешь делать?
— Жить. Смотреть.
— Не разведёшься?
— За что? За то, что не орёт?
— За двести пятьдесят у Кости.
— Из-за денег не развожусь. Не в деньгах дело.
— А в чём?
Наташа подумала.
— Хочу, чтобы он хотел что-нибудь. Сам. Не потому что я сказала. Просто — хотел.
— А он?
— Пельмени иногда.
Обе засмеялись.
В марте Виктор пришёл домой и сказал, что на заводе предлагают путёвки в Крым на майские — корпоративные, со скидкой, двенадцать тысяч с человека.
— И? — спросила Наташа.
— Я взял две. Если ты не против.
Она смотрела на него несколько секунд.
— Ты взял?
— Там до завтра надо было решить. — Он слегка занервничал. — Не хочешь — верну.
— Не возвращай.
Выдохнул.
— Думал, вдруг ты против.
— Витя, — сказала она. — Если ты ещё хоть раз скажешь мне «ты умнее, сама реши» про что-то важное — я это припомню. Договорились?
— Договорились.
— И расписку с Кости возьми. Как только при деньгах будет — пусть напишет хотя бы задним числом.
— Это работает — задним числом?
— Просто возьми расписку.
— Хорошо. — Помолчал. — Наташ, извини. Я понимаю, что напортачил.
Она не стала говорить «всё нормально» — нормально не было. Было сложно и немного по-другому, чем год назад.
— Ладно. Поехали в Крым.
Путёвка в Крым на майские, двенадцать тысяч с человека, которую муж наконец купил сам.
Жить с этим — можно.