Квитанции на столе лежали веером — электричество, вода, газ, — а рядом блокнот, исписанный корявыми столбиками цифр. Отец сидел над ними с ручкой в перевязанных после январского удара пальцах и не слышал, как Ольга вошла.
Она поставила сумки, разулась. Только тогда заметила — отец вздрогнул, прижал блокнот ладонью к себе, словно крышку на кастрюле придержал.
— Пап, ты чего тут как бухгалтер устроился?
— Да так, считал кое-что, — пробормотал он и отложил ручку. — Иди, отдыхай, дочка.
— Какой тут отдых, обед готовить надо. Ты лучше посиди, я быстро котлет наделаю.
Отец кивнул, встал и пошёл к себе. В комнату, где на двух кроватях сын и дочка спят, а под окном его раскладушка. Дверь за собой прикрыл негромко.
Ольга вытащила из пакета фарш, картошку, потянулась к холодильнику — и остановилась. Блокнот. Квитанции. Какая-то странная виноватость в его движениях. Вернулась к столу, открыла верхний ящик — блокнот торчал между стопками салфеток, куда отец его засунул впопыхах.
Открыла.
Почерк корявый, как у первоклашки, но старательный. Столбик за столбиком. Дата — январь. Дата — февраль. Электричество — столько-то рублей. Вода — столько-то. Газ. Еда, примерно. В конце — подчёркнуто два раза: «Мой долг — 23 700».
Руки задрожали. Захотелось вдохнуть — а воздуха нет. Ольга села на табурет прямо в куртке. Перечитала ещё раз. Всё стало понятно. Отец подсчитал, во сколько семье обходится то, что он живёт у них четыре месяца.
Сразу бежать к нему она не решилась. Знала — замкнётся, начнёт бормотать про ерунду, открестится от блокнота, как от старой газеты. Надо подождать, надо подумать. А перед глазами — столбики цифр и корявые буквы, которые он выводил, наверное, не один час.
Муж Саня пришёл ближе к вечеру. Ольга вытащила его на лестничную клетку, сунула блокнот.
— Смотри.
Саня прочитал, перевернул страницу, вернулся назад.
— Твой батя считает, сколько он нам должен?
— Должен! Понимаешь — должен! Как будто квартирант, который в общаге ночует!
— Погоди, — Саня провёл рукой по лицу. — А как он вообще узнал тарифы?
— Квитанции на кухне лежат открыто, он всё и высчитал. Разделил на пятерых, вычел свою долю, — Ольга сглотнула. — Воду, кстати, посчитал из расчёта — душ раз в два дня. Вот, тут написано.
— Не может быть, — тихо сказал Саня.
— Может. Я вспомнила: вчера утром он мылся, а сегодня нет. Экономит. На нас экономит.
Саня сжал блокнот. На секунду ей показалось, что он его сейчас порвёт. Потом выдохнул:
— Значит, так. Зови его. Посадим, поговорим.
— Он не пойдёт.
— Пойдёт.
Отец вышел в коридор неохотно, стоял у стены, как вызванный на комиссию. Ольга показала блокнот. Он побледнел.
— Это я так… ерунду для себя записывал.
— Для себя ты себе двадцать три тысячи насчитал? — перебила Ольга. — Для себя ты воду через день считаешь?
Отец помолчал, потом выдохнул:
— Я не хочу быть обузой.
— Обузой, — повторил Саня. — Ты нас кормил-растил, а теперь — обуза?
— Вы молодые, двое детей, ипотека, — отец заговорил быстрее, словно боялся, что его прервут. — Вам каждый рубль на счету. А я тут место занимаю, на всё деньги уходят.
— Ты, когда меня растил, тоже рубли считал? — вклинилась Ольга. — Или я тогда не обуза была?
— Это другое.
— Чем другое? — Саня шагнул вперёд. — Чем? Ты ешь, я ем, мы все едим. Что, мы тебе кусок не доносим?
Отец закрыл глаза.
— Я понимаю, что вам тяжело. Я уже договорился с Владиком.
— С каким Владиком? — не поняла Ольга.
— Двоюродный мой брат, в Тульской области. Дом у него, живёт один. Я позвонил, он согласился меня взять. Буду помогать по хозяйству, что смогу. Не просто так на шее висеть.
— Когда ты успел?
— Две недели назад созванивались. Говорит — приезжай, вдвоём веселее. У него корова, огород. Я там пригожусь.
— А дачу? — уточнил Саня.
— Продам. Восемьсот за неё дают, может, восемьсот пятьдесят выторгую. Оформлю на вас доверенность. Вы на эти деньги хоть часть ипотеки погасите. А я — к Владику.
— Доживать, — договорила Ольга.
— Доживать, — подтвердил отец.
Ольга не заплакала. Села на диван, положила руки на колени, смотрела в одну точку. Саня стоял у окна, пальцами барабанил по подоконнику.
— Значит, так, — наконец сказал он. — Мы ничего продавать не будем.
— Саня, — попытался возразить отец. — Я всё взвесил. Так правильнее.
— Стоп, — Саня не повысил голоса, но отец замолчал. — Ты взвесил. Я взвесил. Теперь послушай. Квартира двушка, нас пятеро, тесно. Понял. Но покупать мы ничего не будем — дорого, долго, оформление на полгода.
— Тогда что?
— Лоджия у нас шесть метров. Я с Антоном и Лёхой за три дня её утеплю. Поставим раскладушку, полку, лампу. Это будет твоя комната. С дверью. И табличкой.
— Какой табличкой? — не понял отец.
— Обычной. Чтобы дети стучали, когда захотят зайти. Потому что у человека должна быть своя территория. А не угол в комнате, где двое школьников до полуночи телефоны листают.
— Это несерьёзно, — буркнул отец. — Лоджия.
— Серьёзней, чем сидеть и душ через день принимать, потому что ты себе нарисовал долг в двадцать три тысячи.
— Дети не согласятся.
— Согласятся, — вклинилась Ольга. — Даже не спорь. У них дед один, других не будет.
Отец посмотрел на Саню, на дочь, потом в пол.
— Дача моя, — сказал он тихо.
— Дача твоя, — подтвердил Саня. — Летом поедешь, грядки покопаешь, если захочешь. Никто её не продаёт.
— Это слишком, — прошептал отец.
— Нет, — сказала Ольга. — Это нормально. А вот считать тарифы и уезжать к Владику в Тулу — вот это слишком.
Саня позвонил Антону — нужен перфоратор, утеплитель, гипсокартон. Ольга позвонила подруге, та связала её с мастером, который за три тысячи поставит пластиковую дверь на лоджию, если заказ срочный. Дети пришли из школы, сели на кухне. Ольга объяснила.
— Мы дедушку выгоняем? — спросила младшая Вика.
— Нет. Мы дедушке делаем комнату.
— А он там замёрзнет?
— Не замёрзнет. Утеплим, батарею выведем.
Сын Павел молчал, потом сказал:
— Значит, у деда своя комната будет?
— Своя.
— Тогда ему табличку надо. Чтоб мы стучались.
— Вот и нарисуешь.
Павел кивнул, достал из рюкзака цветные маркеры.
Утром пришли Антон с Лёхой, волокли мешки, листы пенопласта, баллоны с монтажной пеной. Отец сидел на кухне, пил чай с молоком, смотрел, как они работают. Шумели, спорили, Лёха молотком по пальцу себе съездил, зашипел сквозь зубы. К обеду первый слой утеплителя положили, начали обшивку. Мастер приехал ближе к вечеру, замерил проём, сказал — завтра дверь привезёт.
Отец сидел тихо. Иногда вставал, подходил, пытался что-то подержать, но Саня говорил:
— Сядь, мы сами.
На второй день поставили дверь, покрасили стены в светло-бежевый, чтобы не больничным выглядело. Саня притащил старую раскладушку из гаража, Ольга нашла приличное покрывало, подушку, одеяло. Павел принёс табличку. На ней крупными буквами: «Дедова комната. Стучать!»
Саня прикрутил её на саморезы.
— Всё, — сказал он. — Готово. Заходи, смотри.
Отец встал на пороге. Посмотрел на табличку. Прочитал. Молчал так долго, что Ольга уже подумала — может, обиделся. Потом провёл пальцами по буквам.
— Стучать, — повторил он. — Это правильно. У человека должна быть своя дверь.
Прошла неделя. Отец утром выходил из лоджии, завтракал с ними, потом возвращался к себе с книжкой или газетой. Павел с Викой действительно стучали, когда хотели что-то спросить. Иногда заходили, садились рядом на раскладушку, рассказывали про школу. Отец слушал, кивал, иногда давал советы.
Однажды Ольга проснулась рано, вышла на кухню. Отец уже сидел на лоджии у приоткрытого окна, смотрел на двор. В руках чашка с чаем, на коленях газета. Услышал шаги, обернулся.
— Доброе утро, — сказала она.
— Доброе, — кивнул он.
Павел постучал в дверь лоджии:
— Дед, завтракать!
Отец допил чай, отложил газету. Встал. Открыл дверь.
— Иду, — сказал он.
Маленькое слово. Но впервые за четыре месяца он шёл не к чужим. Он шёл из своего — к своим.