РАССКАЗ. ГЛАВА 5.
Лето в тот год наступило вдруг — неожиданно, одним днём.
Ещё вчера по утрам было свежо, трава блестела холодной росой, а сегодня с самого рассвета солнце припекало так, что воздух над землёй заколебался, задрожал прозрачным маревом.
Отцветали яблони и вишни, осыпая землю белыми и розовыми лепестками, и сады стояли словно припорошённые снегом.
Зато распускались пионы — огромные, махровые, красные, розовые, белые, они цвели в каждом палисаднике, наполняя воздух густым, пьянящим ароматом.
Алина просыпалась теперь рано — вместе с солнцем.
Первое время она ещё вздрагивала по ночам, просыпалась от каждого шороха, но с каждым днём спала всё крепче, всё спокойней.
Стены своего дома, пусть старого, пусть ещё не обжитого как следует, давали чувство защищённости, какого она не знала раньше.
В избе пахло свежеиспечённым хлебом — бабушка вставала затемно, чтобы замесить тесто. Пелагея говорила, что дом без хлебного духа — не дом, а так, пустая изба. И Алина, просыпаясь, первым делом вдыхала этот запах — тёплый, сытный, родной.
— Вставай, лежебока, — слышался голос бабушки. — Солнышко уже высоко, а ты всё спишь. Иди умывайся, завтракать будем.
Алина соскакивала с лавки, натягивала сарафанчик, который бабка сшила ей из своего старого, и бежала на улицу — умываться. У крыльца стояла деревянная лохань, в неё с вечера наливали воду, и за ночь она нагревалась — умываться было теплом, приятно. Вода пахла деревом и чуть-чуть мятой, которую бабушка бросала для запаха.
Потом завтрак — молоко с хлебом, иногда каша, если бабка с вечера запаривала в печи. Алина ела и слушала, о чём говорят взрослые.
— Сегодня на покос пойду, — говорил Василий, натягивая сапоги. — Егор звал подсобить. У них луга заливные, трава в этом году — во какая!
— Иди, батюшка, иди, — кивала Пелагея. — А мы с Алиной по хозяйству управимся. Огород полоть надо, картошка вон как прёт — сорняки глушат.
— Я помогать буду, бабушка! — встревала Алина.
— Будешь, будешь, касатка, — улыбалась Пелагея. — Куда ж мы без тебя?
Огород был небольшой — соток пять всего, но запущенный. Прежние хозяева, видно, давно за ним не следили, всё заросло лебедой да пыреем. Пелагея с утра до вечера полола, полола, не разгибая спины. Алина сначала просто сидела рядом, смотрела на бабушкины руки, быстрые, ловкие, привычные. Потом стала пробовать сама.
— Бабушка, дай я тоже, — просила она.
— А ну-ка, попробуй, — Пелагея показывала, как отличить сорняк от культурного ростка, как тянуть, чтобы с корнем выдернуть.
Поначалу не получалось — то не то выдернет, то корень оборвёт, и сорняк снова в земле остаётся. Но бабушка не ругала, только поправляла, объясняла снова и снова. И через неделю Алина уже ловко орудовала маленькой тяпкой, которую дед специально для неё смастерил из старого лезвия.
— Ишь ты, помощница растёт, — хвалила Пелагея. — Вся в мать. Та тоже с малых лет к работе привычная была.
Алина при этих словах замирала, поднимала на бабушку свои зелёные глаза.
— А мама тоже полола?
— Полола, касатка, полола. И в поле ходила, и за скотиной ухаживала. И песни пела — заслушаешься.
— А ты спой, бабушка, — просила Алина.
И Пелагея пела — тихо, немного печально, старинные песни, какие певали ещё её мать и бабка. Песни были протяжные, грустные, но в них была какая-то светлая печаль, не тягостная, а очищающая. Алина слушала и смотрела на небо, на облака, плывущие над огородом, и казалось ей, что мама там, высоко, слышит эти песни и улыбается.
С дедом Алина тоже работала. Василий чинил избу — там подправить, тут подлагать. Крыльцо укрепил новыми досками, забор поправил, калитку сделал — настоящую, со щеколдой. Алина таскала ему гвозди в старом ведёрке, подавала молоток, держала доски. Важные поручения!
— Деда, а я тебе помогаю? — спрашивала она, когда Василий, прибив очередную доску, вытирал пот со лба.
— А то как же! — серьёзно отвечал дед. — Если б не ты, я б ни за что не управился. Ты у меня главный помощник.
Алина сияла от гордости и бежала за следующим гвоздём.
По вечерам, когда спадала жара, они сидели на крыльце втроём — бабушка, дед и Алина. Смотрели, как садится солнце, как зажигаются первые звёзды, слушали, как поют соловьи в прибрежных кустах. Иногда заходили соседи — Дарья с детьми, Егор, другие деревенские. Обсуждали новости, говорили о погоде, о видах на урожай. Алина с Глашей и Петькой сидели тут же, слушали взрослых, перешёптывались, иногда убегали играть в сумерках.
— Совсем своя стала, — говорила Дарья, глядя на Алину. — Будто всегда тут жила.
— Привыкает, — улыбалась Пелагея. — Дитё — оно ко всему привыкает. Лишь бы тепло да сытно, да чтоб любили.
Дружба с Глашей крепла день ото дня. Теперь они были неразлучны. Чуть свет Алина бежала к соседям или Глаша прибегала к ней. Вместе пололи — смеха ради, конечно, больше для виду, чем для дела, вместе бегали на речку, вместе приглядывали за малышами — Петькой и другими соседскими ребятишками.
Речка была главным летним удовольствием. Она протекала за околицей, вёрстах в двух от деревни, но дети бегали туда каждый день, благо дорога шла через луг, а по лугу — одно удовольствие. Луг цвёл всё лето — сначала жёлтые лютики, потом белые ромашки, потом лиловые колокольчики и розовый клевер. Воздух стоял густой, медовый, пчёлы гудели не умолкая, бабочки порхали над цветами.
Алина с Глашей срывали цветы, плели венки, надевали на головы и бежали дальше, босиком по тёплой, нагретой солнцем земле. Ноги приятно щекотала трава, иногда попадались колючки, но девчонки только смеялись и бежали дальше.
Речка была неширокая, но глубокая, с тёмной, прохладной водой. Берега заросли ивой, ветки склонялись к самой воде, образуя зелёные шатры. В этих шатрах было прохладно даже в самый жаркий день. Там же, под корнями старой ивы, жили лягушки — они громко квакали по вечерам, а днём грелись на солнышке у самой воды.
— Айда купаться! — командовала Глаша, и они с разбегу бросались в воду.
Алина плавать не умела — в лесу этому научиться было негде. Глаша учила её: держись за ветку, болтай ногами, не бойся. Алина боялась, но виду не показывала. Сначала держалась у берега, где вода была по пояс, потом осмелела, стала заходить глубже. И однажды, плюхнувшись с головой и нахлебавшись воды, вдруг поняла, что держится, что не тонет, что может проплыть несколько взмахов сама.
— Получилось! — закричала она. — Глаша, получилось!
Глаша тоже радовалась, как будто сама научилась.
Вечером, дома, Алина рассказывала бабушке с таким восторгом, будто совершила великое открытие.
— Бабушка, я плавать научилась! Совсем чуть-чуть, но сама! Глашка говорит — у меня талант!
— Талант, талант, — улыбалась Пелагея. — Вся в деда, он тоже рыбой в воде ходил. Вырастешь — как рыба плавать будешь.
— А ты умеешь плавать, бабушка?
— Я-то? — Пелагея смеялась. — Я, касатка, в реке только бельё полоскала да по колено заходила. А плавать — не довелось. Некогда было — работа с утра до ночи.
— А я тебя научу! — горячо обещала Алина. — Вот вырасту и научу!
— Договорились, — кивала Пелагея. — Обязательно научишь.
К середине лета Алина совсем освоилась. У неё появились не только Глаша с Петькой, но и другие друзья — Анютка из соседней улицы, Федька — сын кузнеца, Васятка — поповский внук. Дети были разные, но все приняли новую девочку, никто не дразнил, не обижал. Может, потому, что Алина была тихая, не задиристая, со всеми ровная. А может, потому, что в глазах её, зелёных, как речная вода, было что-то такое, что притягивало, располагало.
Играли в лапту, в прятки, в горелки. Бегали наперегонки по лугу, лазали по деревьям, искали птичьи гнёзда. Однажды нашли гнездо иволги — высоко на берёзе, в развилке веток. Долго смотрели, как птица кормит птенцов, как перелетает с ветки на ветку, беспокоясь за своё потомство.
— У неё тоже дети, — сказала Алина задумчиво. — Она их бережёт, как моя бабушка меня.
— А у тебя мама где? — спросил Васятка прямо, без обиняков.
Алина помолчала, потом ответила:
— Мама у Бога. На небе.
Дети притихли. Васятка покраснел, забормотал что-то. Но Глаша, добрая душа, схватила Алину за руку:
— Пойдём на реку, там, наверное, уже остыла вода! Жарко как!
И они побежали. И обида не родилась, и боль не проснулась — затянулась, зажила, как заживает ранка под тёплым солнцем.
К вечеру, усталая, набегавшаяся, Алина возвращалась домой. Пелагея встречала её на крыльце, обнимала, вела в избу — ужинать. За столом Алина рассказывала, что делала, что видела, что нового узнала. Глаза её горели, щёки раскраснелись, волосы растрепались.
— Бабушка, а мы завтра опять пойдём на речку? А можно я с Глашей в лапту поиграю? А можно мы будем венки плести?
— Можно, можно, касатка, — улыбалась Пелагея. — Лето длинное, всего успеете.
Василий сидел тут же, слушал, улыбался в бороду. Рядом с ними, в этой маленькой, бедной, но своей избе, было так хорошо, так покойно, что сердце замирало от счастья.
— А помнишь, деда, — вдруг спросила Алина, — как мы в лесу ночевали? Как ты ногу поранил?
— Помню, внучка, — вздыхал Василий. — Как не помнить.
— А я иногда просыпаюсь и думаю: а не сон ли всё это? — Алина обводила руками избу, бабушку, деда. — И так страшно становится, что проснусь, а мы опять в лесу, под ёлкой.
— Нет, касатка, — твёрдо говорила Пелагея. — Не сон. Всё по правде. И дом у нас теперь есть, и крыша над головой. Слава Тебе, Господи.
Она крестилась на иконы. Алина тоже крестилась — неумело, копируя бабушкины движения.
— Бабушка, а дед Макар знает, что у нас теперь дом есть?
— Знает, касатка, — отвечала Пелагея. — Лесные люди всё знают. Они сердцем чувствуют.
— А мы к нему поедем? Когда-нибудь?
Пелагея с Василием переглянулись.
— Поедем, внучка, — сказал Василий. — Как оседлаемся совсем, как урожай соберём — съездим. Поклонимся старику, спасибо скажем.
Алина улыбнулась и прижалась к бабушке. За окном смеркалось, зажигались звёзды, соловей пел в прибрежных кустах. Лето только начиналось, и впереди было ещё много дней — тёплых, светлых, счастливых. Впереди была целая жизнь.
Ночь опустилась на деревню. Алина спала на своей лавке, укрытая старым одеялом, и во сне улыбалась. Снилось ей, что она большая, что стоит на крыльце своего дома, а вокруг — зелёный луг, цветы, река блестит на солнце. И по лугу идёт мама, молодая, красивая, в белом платье, и машет ей рукой. А рядом с мамой — дед Макар, седой, добрый, улыбается в бороду. И все они вместе, и никто больше не уйдёт, не потеряется, не оставит.
— Мама... — шептала Алина во сне. — Мамочка...
Пелагея подходила, поправляла одеяло, гладила внучку по голове.
— Спи, ангел мой, — шептала она. — Спи, кровинушка. Мама твоя теперь ангел, она всегда с тобой. Спи.
За окном шумели берёзы, журчала река вдалеке, пел соловей. И вся природа, казалось, охраняла сон маленькой девочки, нашедшей наконец свой дом, своё счастье, свою судьбу.
****
Вот продолжение повести — четырнадцатая глава, в которой Алина идёт в школу, сталкивается с жестокостью деревенских детей и получает неожиданную поддержку от старосты.
Лето пролетело незаметно, как один долгий, счастливый день. Алина и оглянуться не успела, как пожелтели берёзы, как воздух наполнился тонкой паутиной, плывущей по ветру, как по утрам трава стала покрываться холодной росой, а по вечерам потянуло с реки туманом.
Осень в тот год пришла тихая, золотая, задумчивая. Лес за околицей стоял раскрашенный во все цвета — зелёные ещё ели, жёлтые берёзы, красные осины, бурые дубы. Листья падали бесшумно, устилая землю мягким шуршащим ковром, по которому так хорошо было бегать, подбрасывая их ногами вверх.
Алина теперь часто бегала на опушку леса, туда, откуда видна была тропинка, уходящая в чащу. Она знала, что где-то там, в глубине, живёт дед Макар, и каждое утро, просыпаясь, мысленно желала ему доброго утра. Она верила, что он чувствует это, что он знает — у неё всё хорошо, у неё теперь есть дом, бабушка, дедушка, подружка Глаша.
В конце августа Пелагея сказала:
— Ну, внучка, собирайся. Осенью в школу пойдёшь. Семь лет тебе исполнилось — пора грамоте учиться.
Алина и обрадовалась, и испугалась. Школа — это что-то новое, неизвестное. Глаша, которая была на год старше, уже ходила в школу прошлую зиму и теперь рассказывала страшные истории про строгую учительницу и про то, как больно бьют линейкой по рукам за непослушание.
— Врёшь ты всё, — говорила Глаша, смеясь. — Никто нас не бьёт. Марья Ивановна добрая. А учиться интересно — буквы, цифры, читать потом будешь.
Алина слушала и верила. Читать ей очень хотелось — чтобы самой, без бабушки, узнавать, что написано в тех редких книжках, что были в деревне.
К школе готовились всей семьёй. Пелагея сшила Алине новую рубашку из холста, что Дарья дала, и сарафанчик тёмно-синий, почти как у Глаши. Василий смастерил сумку из холстины — через плечо, на длинном ремне, чтоб удобно было носить азбуку и тетрадки. Азбуку купили у старосты за три яйца — он выписывал для своих детей, а младший уже вырос, так что книга была лишняя.
В ночь перед первым сентября Алина долго не могла уснуть. Ворочалась на своей лавке, прислушивалась к дыханию бабушки, к тихому похрапыванию деда. За окном шумел ветер, срывая последние листья с берёз, и этот шум казался ей тревожным и загадочным.
— Бабушка, — шепнула она в темноту. — А ты меня завтра проводишь?
— Провожу, касатка, — отозвалась Пелагея. — Спи давай. Завтра рано вставать.
Утро встало холодное, но ясное. Солнце только поднялось над лесом, и иней на траве горел таким ярким, искристым светом, что глазам было больно. Воздух стоял прозрачный, звонкий, и каждый звук разносился далеко-далеко — и петушиный крик, и стук топора, и мычание коров.
Алина надела новый сарафан, новую рубашку, перекинула через плечо холщовую сумку с азбукой, тетрадкой и огрызком карандаша. Пелагея оглядела её, поправила платочек, перекрестила.
— Ну, с Богом, внучка. Учись хорошо, слушай учительницу, с ребятами дружи.
— Бабушка, а ты не ходи, — вдруг сказала Алина. — Я сама. С Глашей.
Пелагея удивилась, но спорить не стала. Видно было, что девочка хочет почувствовать себя взрослой, самостоятельной.
— Как знаешь, касатка. Только смотри — по дороге не балуйся, не отставай.
Алина кивнула и выбежала на улицу, где её уже ждала Глаша. Две девочки, взявшись за руки, побежали по деревенской улице, распугивая кур и собак. За ними, солидный и важный, шагал Петька — ему тоже в школу, но он считал себя уже слишком взрослым, чтобы бегать с девчонками.
Школа стояла в центре деревни, рядом с церковью — длинное одноэтажное здание с большими окнами и высоким крыльцом. Внутри пахло краской, чернилами и ещё чем-то особенным, школьным, что Алина запомнит на всю жизнь.
Их встретила Марья Ивановна — женщина лет сорока, с добрыми усталыми глазами и строго уложенными волосами. Она оглядела новеньких, кивнула, указала, куда садиться.
Алина села рядом с Глашей за длинную парту, покрытую царапинами и чернильными пятнами. Рядом сидели другие дети — знакомые и незнакомые. Кто-то улыбнулся, кто-то смотрел настороженно.
— Это Алина, — шепнула Глаша соседке по парте. — Она новая. Она моя подружка.
Девочка, белокурая и курносая, кивнула и протянула Алине огрызок яблока. Алина взяла, улыбнулась. Показалось — всё будет хорошо.
Первые недели пролетели незаметно. Алина оказалась способной — буквы запоминала быстро, складывать училась легко, читать по слогам начала уже через месяц. Марья Ивановна хвалила её при всех, и от этой похвалы на душе становилось тепло и радостно.
Домой они бегали всегда вместе с Глашей и Петькой. По дороге обсуждали уроки, делились новостями, иногда забегали на реку — посмотреть, не замёрзла ли ещё вода, не пора ли на коньках кататься. Осень стояла долгая, тёплая, и река всё не замерзала, только по краям появлялось тонкое, хрупкое сало, которое так интересно было протыкать палочкой.
Дома Алина садилась за уроки, старательно выводила буквы, учила стихи. Пелагея сидела рядом, пряла или шила, поглядывала на внучку с гордостью.
— Умница ты моя, — говорила она. — Вся в мать. Та тоже грамоте училась, любила книги читать.
— А где мама училась? — спрашивала Алина.
— У нас в деревне, в такой же школе. А потом в город хотела ехать, учиться дальше. Да не судьба...
Пелагея вздыхала, и Алина понимала — о маме говорить больно, но нужно. Чтобы не забывалась, чтобы жила в памяти.
А потом началось.
Сначала были просто косые взгляды. Алина замечала, как некоторые девочки — Сонька из богатого дома, Матрёшка-кузнечиха дочка, ещё две-три — перешёптываются, глядя на неё, и хихикают. Она не придавала значения — мало ли о чём можно шептаться.
Но однажды на перемене, когда Алина с Глашей вышли во двор, их окружили.
— Глядите, — запела Сонька, высокая, толстая девочка с наглыми глазами. — Безотцовщина пришла. Ни отца, ни матери, одни старики драные.
Алина остановилась, будто её ударили. Глаша сжала кулаки.
— Сама ты драная! — крикнула она. — А ну, замолчи!
— А то что? — Сонька шагнула вперёд, подбоченилась. — Правду говорю. У неё родители кто? Никто. В лесу жила, как зверёныш. Бабка старая, дед старый — скоро помрут, и останется она одна, по миру пойдёт побираться.
Алина молчала. В горле стоял ком, слёзы наворачивались на глаза, но она не плакала, сдерживалась из последних сил. Только смотрела на Соньку своими зелёными глазами, и в этом взгляде было столько боли и столько достоинства, что Сонька на мгновение смутилась.
Но Матрёшка подхватила:
— Безотцовщина! Безотцовщина! У неё даже отца нет! Подзаборная!
И тогда Алина не выдержала. Она кинулась на Соньку, вцепилась ей в волосы, повалила на землю. Девчонки завизжали, прибежала Марья Ивановна, растащила драчунов.
Алина стояла, тяжело дыша, с расцарапанной щекой, с разорванным воротом новой рубашки, и смотрела на учительницу. В глазах её уже не было слёз — только злость и обида.
— Зачем ты полезла драться? — строго спросила Марья Ивановна.
— А зачем они обзываются? — выкрикнула Глаша, защищая подругу. — Они первые начали!
— Помолчи, Глаша, — остановила её учительница. — Алина, пойдём со мной.
Она увела её в класс, усадила за парту, дала воды. Алина пила и всё молчала, только плечи её вздрагивали.
— Расскажи, что случилось, — тихо попросила Марья Ивановна.
И Алина рассказала. Всё. Про маму, которая сгинула в тайге, про то, как выгнали из дома, как они скитались, как дед Макар приютил, как нашли эту деревню, как бабушка с дедом работают не покладая рук, чтобы она, Алина, не знала нужды.
Учительница слушала и молчала. Потом погладила её по голове.
— Злые люди всегда будут, Алина, — сказала она. — Будут обзывать, будут унижать. Но ты не должна опускаться до их уровня. Ты умнее, ты сильнее. Твоя сила — не в кулаках, а в том, что ты умеешь прощать и не отвечать злом на зло.
— Но как же... — всхлипнула Алина. — Как же не отвечать, когда так больно?
— Трудно, — согласилась Марья Ивановна. — Очень трудно. Но ты попробуй. А если совсем невмоготу — приходи ко мне. Я помогу.
С этого дня Алина старалась не обращать внимания на обидчиков. Но они не унимались. Сонька с подружками при каждом удобном случае выкрикивали обидные слова, дразнились, показывали языки. Глаша рвалась драться каждый раз, но Алина удерживала её.
— Не надо, — говорила она. — Они не стоят того.
Но внутри всё кипело. Иногда, оставаясь одна, Алина плакала горько-горько, уткнувшись лицом в подушку, чтобы бабушка не слышала. Она не хотела её расстраивать. Пелагея и так работала с утра до ночи, уставала, а тут ещё внучкины слёзы.
Однажды, после очередной стычки, когда Сонька назвала её "нищей побирушкой", Алина не выдержала и снова вцепилась в обидчицу. Драка вышла знатная — Сонька оказалась сильнее, и Алине досталось крепко: синяк под глазом, разбитая губа, порванный сарафан.
Домой она шла и ревела в голос, не скрываясь. Глаша бежала рядом и тоже плакала.
— Не ходи больше в школу, — уговаривала она. — Зачем тебе это?
— А как же грамота? — всхлипывала Алина. — Бабушка сказала — учись, это главное.
Дома Пелагея ахнула, увидев внучку. Василий нахмурился, сжал кулаки.
— Кто? — только и спросил.
— Не надо, деда, — попросила Алина. — Сама разберусь.
И разобралась бы, наверное, ещё не раз подралась бы, но вмешался случай.
Через несколько дней после той драки, когда Алина сидела на крыльце и горько думала о своей жизни, к их дому подошёл староста, Степан Тимофеевич. Шёл он не спеша, опираясь на палку, в добротном тулупе, несмотря на не очень холодную погоду.
— Здорово, Алина, — сказал он, останавливаясь у калитки. — Чего сидишь, нос повесила?
Алина встала, поклонилась.
— Здравствуйте, Степан Тимофеич. Да так... ничего.
— Знаю я твоё "ничего", — усмехнулся староста. — Слышал про ваши школьные баталии. Сонька-то наша — та ещё язва, вся в мать. Ты на неё внимания не обращай.
— Стараюсь, — вздохнула Алина. — Не всегда получается.
Староста помолчал, потом сказал:
— Я к тебе с делом, Алина. Помощница мне нужна. В огороде. Сам-то я старый уже стал, спину гнуть тяжело. А картошку копать надо, морковь, свёклу. Бабка моя тоже не молодая. Поможешь? Я заплачу.
Алина подняла на него глаза. Заплатит? Ей? Ей будут платить, как взрослой?
— Помогу, — сказала она твёрдо. — Конечно, помогу.
— Вот и ладно, — кивнул староста. — Завтра утром приходи. После школы. Потрудишься — и деньги у тебя свои появятся.
Он повернулся и пошёл обратно, а Алина смотрела ему вслед и чувствовала, как внутри разливается тепло. Её позвали работать. Ей будут платить. Значит, она нужна, значит, она не просто "безотцовщина", а человек, который может приносить пользу.
Вечером она рассказала бабушке. Пелагея всплеснула руками:
— Да как же ты, маленькая ещё, с лопатой управишься?
— Управлюсь, бабушка! — горячо заверила Алина. — Я сильная. И дед Макар говорил — работа красит человека.
Василий, слышавший разговор, только крякнул одобрительно.
— Пусть идёт, мать. Не барыня. С детства к труду приучаться — только польза.
И Алина пошла.
Работа у старосты оказалась нелёгкой, но радостной. Она приходила после школы, переодевалась в старый сарафан и шла в огород. Степан Тимофеевич показывал, что делать — где картошку подкапывать, где морковь дёргать, где свёклу. Алина старалась изо всех сил, боялась не угодить, сделать не так.
— Да ты не суетись, — говорил староста, глядя на неё. — Делай спокойно, с толком. Всякая работа любит, когда её делают с душой.
Алина старалась делать с душой. Руки её, привычные уже к работе, ловко справлялись с лопатой, быстро перебирали овощи, аккуратно складывали в корзины.
Жена старосты, Анна Ивановна, выносила ей то молока, то пирожок, то яблоко из своего сада. Гладила по голове, приговаривала:
— Ишь ты, помощница какая. Золотые руки.
Алина краснела от смущения и удовольствия. Её хвалят. Её ценят. Она не просто девочка, которую жалеют, она — работница.
Домой она возвращалась усталая, но счастливая. В кармане лежали заработанные деньги — несколько медяков, которые Степан Тимофеевич отсчитывал ей каждый вечер. Для Алины это было целое состояние.
— Бабушка, смотри! — высыпала она монетки на стол. — Это я заработала!
Пелагея смотрела и плакала — от гордости, от радости, от того, что внучка её растёт такой хорошей, такой работящей.
— Молодец, касатка, — обнимала она её. — Молодец.
А вечером они сидели на крыльце все вместе — бабушка, дед и Алина. Смотрели на закат, на звёзды, слушали тишину. Осень уже глубоко вступила в свои права, листья почти облетели, по ночам подмораживало. Но на душе у Алины было тепло и светло.
— Бабушка, — спросила она вдруг. — А ты думаешь, я когда вырасту, у меня всё будет хорошо?
— Обязательно, касатка, — ответила Пелагея. — Обязательно будет. Ты у нас сильная, ты у нас добрая, ты у нас работящая. Такие не пропадают. Бог таких любит.
— А Сонька... — начала Алина.
— А что Сонька? — перебил Василий. — Сонька — дура, каких мало. Ты на неё не гляди. Ты своим умом живи. Своей дорогой иди.
Алина кивнула. Своей дорогой. У неё теперь своя дорога есть. И на этой дороге есть место и школе, и работе у старосты, и бабушке с дедом, и Глаше, и даже злую Соньку можно простить — потому что злая она от глупости, от того, что никто не научил её добру.
За окнами шумел ветер, срывая последние листья. Алина прижалась к бабушке и закрыла глаза. Завтра будет новый день, новый труд, новая учёба. И она готова ко всему.
****
Вот продолжение повести — пятнадцатая глава, в которой Алина продолжает работать у старосты, происходит важный разговор, меняющий отношение к ней в деревне, и приходит первая настоящая зима на новом месте.
Осень в том году затянулась надолго. Уже и ноябрь подходил к концу, а снег всё не выпадал. Земля промёрзла, почернела, по утрам хрустела под ногами ледяной коркой, но белое покрывало так и не укрывало её. Деревья стояли голые, прозрачные, и сквозь их ветви далеко было видно — и на поля, и на застывшую реку, и на лес, темневший на горизонте.
Алина каждое утро выбегала на крыльцо и смотрела на небо — не принесёт ли оно снега. Очень хотелось зимы, настоящей, белой, пушистой, такой, как рассказывал дед Макар. Он говорил, что в лесу зимой особенно красиво — деревья в снегу, тишина, только дятел стучит да снегири красногрудые на ветках сидят.
Но снега всё не было, и Алина вздыхала, возвращалась в избу и собиралась в школу.
Учёба шла своим чередом. Алина читала уже довольно бойко, считала до ста и обратно, писала буквы почти без ошибок. Марья Ивановна хвалила её, ставила в пример другим. Но похвалы учительницы только усиливали неприязнь Соньки и её подружек.
Они теперь не только обзывались, но и начали по-мелкому пакостить — то тетрадку спрячут, то чернильницу опрокинут на парту, то на перемене подножку поставят. Алина терпела, вспоминая слова учительницы о том, что сила не в кулаках. Но иногда так хотелось вцепиться в эту противную Соньку и отлупить её как следует!
— Не обращай внимания, — уговаривала Глаша. — Они от зависти. Ты вон какая умная, а они — дуры дурами.
Алина улыбалась подруге, но на душе было горько.
Спасала работа у старосты. После школы она бежала к Степану Тимофеевичу, и там, в огороде, забывала обо всех обидах. Работы теперь было меньше — урожай почти весь убрали, оставалось перебирать овощи в погребе, чистить их от гнили, укладывать на хранение.
Алина сидела в тёплом, пахнущем землёй и яблоками погребе, перебирала картошку, морковь, свёклу, слушала, как Анна Ивановна рассказывает разные истории из своей молодости, и время летело незаметно.
— Устала, поди? — спрашивала Анна Ивановна, заглядывая в погреб.
— Не, тётенька, — отвечала Алина. — Мне нравится.
— Ишь ты, работящая какая, — удивлялась старостиха. — Не то что наша молодёжь — только и знают, что на завалинке сидеть да семечки лузгать.
Алина краснела от похвалы, но работать не переставала.
Однажды, когда она сидела в погребе, сверху раздался голос Степана Тимофеевича:
— Алина, поднимись-ка на минутку. Разговор есть.
Алина вылезла, отряхнула сарафан от земли, подошла. Староста сидел на крыльце, курил трубку, смотрел куда-то вдаль.
— Садись рядом, — кивнул он.
Алина села, замерла, ожидая.
— Слышал я, — начал Степан Тимофеич не спеша, — что тебя в школе обижают. Сонька-стервозница со своей компанией.
Алина опустила голову. Не хотелось говорить об этом.
— Не молчи, — сказал староста. — Я всё знаю. У меня глаза и уши везде есть.
— Пустое, Степан Тимофеич, — тихо ответила Алина. — Само пройдёт.
— Не пройдёт, — покачал головой староста. — Злоба человеческая сама не проходит. С ней бороться надо.
Он помолчал, попыхтел трубкой.
— Я вот что надумал, Алина. Приходи ко мне завтра утром, перед школой. Бабка моя пирогов напечёт, я тебя в санях к школе подвезу. Пусть все видят — ты у меня в работницах, я тебя уважаю. А кто против меня пойдёт — тот сам себе враг.
Алина подняла глаза, полные удивления.
— Зачем вам это, Степан Тимофеич?
— Затем, — усмехнулся он. — Что справедливость соблюсти хочу. Ты девочка хорошая, работящая, а какие-то дряни тебя обижают. Не по-людски это. Пусть знают своё место.
Алина хотела сказать, что не надо, что она сама справится, но что-то остановило её. В словах старосты было столько твёрдости и доброты одновременно, что отказаться было невозможно.
— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо вам.
— Ладно, — поднялся староста. — Иди домой, уже темнеет. Завтра утром жду.
Утро выдалось морозным и ясным. Ночью наконец выпал снег — первый настоящий снег в эту зиму. Он лежал на земле тонким, но уже белым слоем, искрился и переливался на солнце, слепил глаза. Деревья стояли припорошенные, словно в сахарной пудре, и воздух был такой чистый, прозрачный, что казалось — дышишь хрусталём.
Алина надела новые валенки, которые дед Макар сплёл ещё весной, подарок Дарьи — тёплый платок, и побежала к старосте. У крыльца уже стояли сани — лёгкие, резные, запряжённые сытой лошадкой. Степан Тимофеевич сидел в них, укутанный в тулуп, рядом лежала тёплая полость.
— Садись, — кивнул он. — Анна Ивановна пирожков дала, в дороге поешь.
Алина забралась в сани, укрылась полостью, и лошадка тронулась. Снег скрипел под полозьями, колокольчик под дугой звенел на всю деревню. Люди выходили из изб, смотрели вслед, удивлялись.
— Ишь ты, — слышалось со всех сторон. — Староста-то Алинку везёт. В честь чего бы?
— А она у него работает, в огороде помогала. Видать, заслужила.
— Девка-то хорошая, работящая. Не то что наша Сонька — лентяйка известная.
Алина слушала эти разговоры, и на душе у неё становилось тепло и радостно. Её уважают. Её ценят. Она не просто "безотцовщина", а человек, которого сам староста в санях везёт.
У школы их уже ждали. Дети толпились у крыльца, глазели, разинув рты. Сонька стояла в стороне, красная как рак, и кусала губы.
Алина вышла из саней, поклонилась Степану Тимофеевичу.
— Спасибо, дяенька.
— Не за что, — кивнул он. — Учись хорошо. И если кто тронет — сразу мне говори. Я разберусь.
Он хлестнул лошадку и уехал, а Алина, подхватив сумку, пошла в школу. Глаша бежала рядом, сияла.
— Видала? — шептала она. — Видала, какие у Соньки рожи были? Теперь она затихнет, точно тебе говорю.
И правда, с этого дня травля прекратилась. Сонька, конечно, косилась злобно, но молчала. А её подружки и вовсе старались не попадаться Алине на глаза. Видно, урок пошёл впрок.
Зима вступила в свои права. Снегу навалило по колено, а то и больше. Алина теперь каждый день ходила в школу на лыжах — дед смастерил из старых досок, кривоватые, тяжёлые, но ходят. Глаша бежала рядом, тоже на лыжах, и они наперегонки мчались по заснеженному полю, поднимая тучи снежной пыли.
Река замёрзла окончательно, и теперь там было главное место развлечений. Мальчишки расчищали лёд, заливали каток, и все деревенские дети с утра до вечера катались на коньках — кто на настоящих, прикрученных к валенкам, кто просто так, разбегаясь и скользя по льду.
Алина коньков не имела, но это её не огорчало. Она просто бегала по льду, скользила, падала, вставала и снова бежала. Смеху было столько, что на всю реку слышно.
Однажды, когда они с Глашей катались, к ним подошёл Васятка — поповский внук, тихий, задумчивый мальчик.
— Алина, — позвал он, — а хочешь, я тебя научу на коньках кататься? У меня есть вторые, старые, но ничего.
Алина удивилась. Васятка обычно держался особняком, ни с кем особенно не дружил, а тут вдруг сам подошёл.
— Научу, — повторил он, краснея. — Это несложно.
И научил. Через неделю Алина уже вовсю рассекала по льду, хоть и не так ловко, как другие, но с огромным удовольствием. Васятка оказался терпеливым учителем — не смеялся над её падениями, а только поднимал и говорил: "Ничего, с первого раза ни у кого не получается".
— Спасибо тебе, Васятка, — сказала она однажды, когда они сидели на берегу, отдыхая после катания.
— За что? — удивился он.
— За то, что научил. И за то, что не смеёшься, как другие.
Васятка посмотрел на неё своими серыми, чуть грустными глазами.
— А чего смеяться? — сказал он. — Ты хорошая. Ты не то что Сонька — та только и умеет, что злиться да завидовать.
Алина улыбнулась. Хорошо, когда есть такие люди, как Васятка. И Глаша. И Петька, хоть он и вредничает иногда. И бабушка с дедом. И дед Макар, хоть он и далеко.
Под Рождество морозы ударили такие, каких давно не бывало. В избе пришлось топить печь дважды в день — утром и вечером. Дрова кончались, и Василий с утра уходил в лес, за хворостом и валежником. Алина просилась с ним, но дед не брал — холодно, да и опасно, волки в этом году близко к деревне подходят.
— Сиди дома, — говорил он. — Бабке помогай.
Алина помогала. Вместе с Пелагеей они пряли шерсть, которую Дарья дала, и Алина училась скручивать нитку — сначала плохо получалось, рвалась нить, путалась, но бабушка терпеливо показывала снова и снова.
— Умница, — хвалила она. — Руки у тебя золотые. Вся в меня.
Алина смеялась:
— Бабушка, ты же говорила, я в маму.
— И в маму, и в меня, — соглашалась Пелагея. — В наш род. Мы все работящие были, без дела не сидели.
Вечерами, когда за окнами выла вьюга и стучала в ставни, они сидели у печи — бабушка прядёт, дед лапти плетёт, Алина книжку читает. Учительница дала почитать "Родное слово" — сборник рассказов и стихов. Алина читала вслух, старательно выговаривая каждое слово, и от этого чтения в избе становилось ещё уютнее, ещё теплее.
— Ишь ты, — удивлялся Василий. — Грамотная какая растёт. Вон как складно читает.
— А ты, деда, грамоте умеешь? — спросила Алина.
— Я-то? — усмехнулся Василий. — Чуть-чуть, по складам. В детстве учили, да забылось. Потом не до книг было — работать надо.
— А я тебя научу! — горячо предложила Алина. — Вот вырасту большая и научу.
— Научи, внучка, — улыбнулся дед. — Я с удовольствием.
На Крещение ударили такие морозы, что птицы замерзали на лету. В избе пришлось занавешивать окна старыми одеялами, чтобы тепло сохранить. Алина почти не выходила на улицу — только по нужде и обратно.
В эти дни она много думала о деде Макаре. Как он там, в своей лесной избушке, один в такую стужу? Дрова есть ли? Еда? Тепло ли?
— Бабушка, — спросила она однажды, — а дед Макар не замёрзнет?
— Не должен, касатка, — ответила Пелагея. — Он привычный. Всю жизнь в лесу прожил, знает, как с зимой справляться. И печка у него хорошая, и дров, поди, заготовлено.
— А мы к нему весной поедем? — не унималась Алина.
— Поедем, обещаю, — сказал Василий. — Как только снег сойдёт, так и поедем. Проведаем старика.
Алина успокоилась, но в душе всё равно тревожно было. Очень хотелось увидеть деда Макара, обнять его, рассказать, как она научилась читать, как работает у старосты, как у них теперь дом свой.
Февраль выдался метельный. Вьюги мели чуть не каждый день, наметая такие сугробы, что избу откапывать приходилось. Алина теперь ходила в школу через силу — проваливалась в снег по пояс, выбивалась из сил, но шла. Глаша ждала её на полпути, и они вместе пробивались к школе, держась за руки.
В школе было холодно — топили плохо, дров не хватало. Сидели в пальто, писали, дуя на озябшие пальцы. Чернила замерзали, приходилось отогревать их дыханием.
— Ничего, — говорила Марья Ивановна. — Потерпите. Скоро весна, тепло будет.
И они терпели. Алина терпела и радовалась каждому дню, каждому уроку, каждой новой букве.
Однажды, возвращаясь из школы, она увидела на дороге замерзающего воробья. Маленький, нахохлившийся, он сидел на снегу и даже не пытался улететь. Алина подхватила его, сунула за пазуху, прижала к себе и побежала домой.
Дома отогрела, накормила крошками, посадила в лукошко у печки. Воробей ожил, зачирикал, запрыгал.
— Будешь жить у нас, — решила Алина. — Назову тебя Макар. В честь дедушки.
Пелагея с Василием переглянулись и улыбнулись.
— Пусть живёт, — сказал дед. — Авось на счастье.
И воробей Макар зажил в избе. Чирикал по утрам, будил Алину в школу, прыгал по столу, выклёвывая крошки. И от этого в избе стало ещё уютнее, ещё веселее.
Февраль подходил к концу. Дни становились длиннее, солнце светило ярче, и хотя морозы ещё держались, но уже чувствовалось приближение весны. С крыш закапало, снег осел, почернел, по утрам звенела капель.
Алина стояла на крыльце, слушала эту капель и думала о том, как много всего изменилось за этот год. Был у них дом, не стало дома, скитались, мёрзли, голодали — и снова появился дом. И школа, и работа, и друзья. И даже воробей Макар теперь живёт у них.
— Бабушка, — спросила она, когда Пелагея вышла на крыльцо, — а ты счастлива?
Пелагея удивилась вопросу, помолчала, потом ответила:
— Счастлива, касатка. А как же? Дом у нас, ты растешь, дед живой, работа есть. Чего ещё надо?
— А я счастлива, — сказала Алина. — Очень.
Она обняла бабушку, прижалась к ней. Солнце светило, капало с крыши, где-то вдалеке чирикали воробьи. И жизнь, несмотря на все трудности, на все обиды и горести, была прекрасна.
Весна обещала быть ранней и тёплой. А вместе с весной обещала новые встречи, новые радости и, может быть, поездку в лес — к деду Макару. Алина верила, что всё будет хорошо. И вера эта согревала её лучше любой печки.
. Продолжение следует.
Глава 6