РАССКАЗ. ГЛАВА 4.
Поле, по которому они шли, казалось бескрайним.
Молодая рожь зеленела таким сочным, таким ярким цветом, что глазам было больно смотреть.
Ветер пробегал по полю волнами, и рожь колыхалась, переливалась, словно море в штиль.
Высоко в небе, почти невидимый, заливался жаворонок — его трель падала сверху серебряным колокольчиком, наполняя душу радостью и лёгкой грустью одновременно.
Алина шла между бабушкой и дедушкой и смотрела по сторонам широко раскрытыми глазами.
После лесной глухомани, где небо виднелось лишь кусочками сквозь ветви деревьев, здесь, в поле, было так просторно, так вольно, что дух захватывало.
Небо — огромное, синее-синее, с редкими белыми облачками — уходило за горизонт и там, казалось, встречалось с землёй.
Ветер трепал её волосы, выбившиеся из-под платка, щекотал лицо, приносил запахи цветущих трав и нагретой солнцем земли.
— Красота-то какая, — вздохнула Пелагея, останавливаясь и тоже глядя вокруг. — Господи, до чего ж хорошо!
— Хорошо-то хорошо, — отозвался Василий, — да чужое всё.
Не наше.
— Будет и наше, — твёрдо сказала Пелагея.
— Бог даст, будет.
Она перекрестилась на видневшуюся вдали церковь и пошла дальше.
Деревня приближалась медленно. Сначала стали видны отдельные избы — крытые соломой, кое-где тёсом, с резными наличниками на окнах.
Потом показалась церковь — деревянная, с высокой колокольней, увенчанной золотым крестом, который горел на солнце, словно маленькое солнышко.
Вокруг церкви зеленели деревья — берёзы и тополя, уже одевшиеся в пышную листву.
У околицы их встретила собачонка — маленькая, лохматая, она выскочила откуда-то из-за плетня и залилась звонким лаем.
На лай из ближайшей избы вышла баба — молодая ещё, в ярком сарафане и белой рубахе, с коромыслом на плече.
— Цыц, Шарик! — прикрикнула она на собаку.
— Чего разлаялся?
Увидев путников, она остановилась, оглядела их с ног до головы.
Взгляд её был настороженным, но не злым.
— Здорово, люди добрые, — сказала она первой.
— Откуда идёте?
— Здравствуй, милая, — поклонилась Пелагея. — Идём издалека.
Сами не знаем откуда.
Беда у нас, скитаемся.
Баба поставила коромысло на землю, подошла ближе.
Глаза у неё были добрые, смотрели с участием.
— Беда, говорите? У кого сейчас беды нет?
А это кто у вас? — кивнула она на Алину.
— Внучка наша, Алина, — ответил Василий. — Шестой годок пошёл. Кровинушка наша.
Баба присела на корточки перед девочкой, заглянула в лицо.
— Ишь ты, зелёные глазы-то, — удивилась она.
— Как трава весенняя.
Красивая девка растёт.
А мы тут все больше сероглазые да кареглазые.
Алина смотрела на неё настороженно, но не боялась.
Что-то было в этой молодой бабе тёплое, родное.
— Меня Дарьей звать, — сказала баба, поднимаясь.
— А вы, видать, с дороги?
Устали, небось?
Голодные?
— Всяко бывало, — уклончиво ответила Пелагея.
— Так пойдёмте ко мне, — решительно сказала Дарья. — Отдохнёте с дороги, поедите.
А там видно будет.
Места у нас хватит.
— Что ты, что ты, милая, — замахала руками Пелагея. — Мы люди чужие, незнамые.
Неловко как-то...
— Будет тебе, — перебила Дарья. — Люди мы все.
Случись что — и мне помощь понадобится. Пойдёмте, не стесняйтесь.
Она подхватила коромысло и зашагала впереди, показывая дорогу. Василий с Пелагеей переглянулись и пошли следом. Алина семенила рядом, вертя головой по сторонам и всё рассматривая.
****
Изба у Дарьи была крепкая, добротная.
Видно было, что хозяева здесь живут работящие — двор чистый, скотина есть, огород вскопан, уже зеленеют первые грядки.
В палисаднике перед окнами цвели жёлтые мать-и-мачехи и лиловые хохлатки, а под самым окном распускалась черёмуха, наполняя воздух сладким, пьянящим ароматом.
— Заходите, — пригласила Дарья, распахивая дверь.
В избе было чисто, пахло пирогами и травами.
На лавках лежали расшитые половики, в красном углу теплилась лампадка перед иконами.
За столом сидел мужик — коренастый, с окладистой русой бородой, чем-то похожий на деда Макара, только моложе.
Рядом с ним — двое ребятишек, мальчик лет семи и девочка чуть старше Алины.
— Это муж мой, Егор, — представила Дарья. — А это детки наши — Петька и Глаша.
Мужик встал, поклонился гостям.
— Милости просим, — сказал он просто. — Садитесь к столу, чем богаты, тем и рады.
Глаша — девочка с двумя русыми косичками и любопытными серыми глазами — сразу уставилась на Алину.
Алина спряталась за бабку, но из-за её юбки тоже поглядывала на новую знакомую.
— Это Алина, — сказала Дарья дочке. — Она устала с дороги.
Ты её не пугай, дай освоиться.
Глаша кивнула, но глаз с Алины не сводила.
За столом разговорились.
Пелагея рассказывала — про долги, про то, как выгнали, про лес, про деда Макара.
Рассказывала и плакала, не в силах сдержать слёз.
Дарья слушала, подперев щеку рукой, и тоже всхлипывала.
Егор хмурился, молчал, но в глазах его была жалость.
— Тяжело вам пришлось, — сказал он наконец. — А только вы не последние, кому тяжело. Время сейчас такое. Многие скитаются.
— Мы не насовсем, — заторопилась Пелагея. — Мы отдохнём немного и пойдём дальше.
Не хотим вам в тягость быть.
— Какая тягость? — удивилась Дарья. — Люди вы. Оставайтесь, сколько надо. Место найдём.
Вон в клети у нас пусто, постелим там.
Переночуете, а там видно будет.
— Спасибо тебе, добрая душа, — поклонилась Пелагея. — Век не забудем.
Алина, согревшись и наевшись, понемногу освоилась.
Глаша подсела к ней, зашептала:
— Хочешь, я тебе наших котят покажу? У нас кошка окотилась, трое
. Маленькие такие, смешные.
Алина посмотрела на бабушку. Та кивнула, улыбнувшись.
И девочки, взявшись за руки, выбежали во двор.
****
Вечер опустился на деревню тихий, тёплый. Солнце садилось за дальние поля, окрашивая небо в нежные розовые и золотые тона.
Где-то мычали коровы, возвращаясь с пастбища, перекликались бабы, созывая ребятишек домой.
Пахло дымом из труб, парным молоком и цветущей черёмухой.
Алина сидела на завалинке рядом с Глашей, держала на коленях рыжего котёнка и смотрела, как зажигаются первые звёзды.
Котёнок мурлыкал, тёрся головой о её руку, и на душе было так хорошо, так покойно, как не было уже давно.
— А ты надолго к нам? — спросила Глаша.
— Не знаю, — честно ответила Алина. — Бабушка говорит — как Бог даст.
— А я хочу, чтоб ты подольше пожила, — сказала Глаша. — А то скучно мне одной с Петькой.
Он только дразнится да за косы дёргает.
А с тобой хорошо.
Алина улыбнулась.
Ей тоже было хорошо.
Впервые за долгое время хорошо — не страшно, не тревожно, а спокойно и радостно.
Из избы вышла Пелагея, села рядом, обняла внучку за плечи.
— Ну что, касатка, — спросила тихо. — Нравится тебе здесь?
— Нравится, бабушка, — ответила Алина. — Тут хорошо.
И Глаша добрая. И тётя Дарья.
И дядя Егор.
— Дай Бог, чтоб прижились мы тут, — вздохнула Пелагея. — Дай Бог.
Ночь опустилась на землю. Звёзд на небе зажглось видимо-невидимо, и Млечный Путь протянулся через всё небо широкой серебряной дорогой
. В саду запел соловей — громко, заливисто, на весь двор.
Где-то вдалеке лаяли собаки, перекликаясь друг с другом.
Алину уложили спать в клети, на свежем сене.
Рядом устроились бабушка с дедушкой.
Пахло сухой травой, прохладой и ещё чем-то неуловимым, что бывает только весенними ночами.
За тонкой стенкой возились мыши, но Алина их не боялась — после леса, после ночёвок под открытым небом, клеть казалась надёжным убежищем.
— Бабушка, — спросила она в темноте. — А дед Макар сейчас что делает?
Пелагея вздохнула.
— Спит небось, касатка.
Или сидит на крылечке, на звёзды смотрит. Думает о нас.
— А мы к нему ещё вернёмся?
— Может, и вернёмся, — ответила Пелагея. — Когда-нибудь. А теперь спи.
Алина закрыла глаза.
Сквозь сон она слышала, как шелестит листвой ветер, как поёт соловей, как где-то далеко ухает филин.
И думала она о том, что мир большой, огромный, и в нём есть место и для леса, и для деревни, и для новых людей, и для старого деда Макара. И что все они теперь — часть её жизни, её судьбы.
Утром она проснулась от того, что солнце светило прямо в лицо сквозь щели в стене. За стеной уже мычала корова, кудахтали куры, перекликались люди. Новый день начинался, и он обещал быть таким же тёплым, таким же ласковым, как вчерашний вечер.
Алина выбежала во двор и зажмурилась. Всё вокруг сияло, переливалось, искрилось после ночной росы.
На грядках зеленели первые всходы, в палисаднике распустились новые цветы, а на крыльце её ждала Глаша с котёнком на руках.
— Пойдём на реку? — крикнула она. — Там уже купаться можно, вода тёплая!
Алина оглянулась на избу, где бабушка хлопотала у печи, и, получив разрешающий кивок, побежала к новой подружке.
Жизнь продолжалась. Новая жизнь, на новом месте, с новыми людьми. И в этой жизни было место надежде.
*****
Утро в то воскресенье выдалось на редкость погожее.
Солнце поднялось над деревней ещё до петухов и теперь заливало светом каждый уголок — и крепкие избы зажиточных мужиков, и покосившиеся лачуги бедняков, и церковную колокольню, сияющую золотым крестом.
Роса на траве горела тысячами искр, и казалось, что вся земля усыпана драгоценными камнями.
В палисадниках буйно цвели яблони и вишни — белые и розовые облака стояли над каждым домом, наполняя воздух таким густым, сладким ароматом, что кружилась голова. Пчёлы гудели над цветами, собирая первый взяток, и этот гул сливался с колокольным звоном, плывущим над деревней.
Алина проснулась рано, но на этот раз не побежала сразу на улицу.
Она сидела на лавке в клети, обняв колени, и смотрела, как бабушка надевает свой лучший платок — тот самый, что дед Макар подарил, тёмно-синий, с кистями.
Дедушка тоже принарядился — надел чистую рубаху, подпоясался новым ремешком.
— Сегодня к старосте пойдём, — говорила Пелагея, оправляя платок перед маленьким осколком зеркала, что висел на стене.
— Проситься будем, чтоб позволил в деревне осесть.
Может, сжалится, даст какое жильё.
— А если не даст? — тихо спросила Алина.
— Даст, касатка, — твёрдо сказал Василий.
— Не может не дать. Мы люди работящие, не побирушки какие. Будем работать, пользу приносить. Авось и пустят.
Дарья, услышав их сборы, вышла на крыльцо, перекрестила на дорогу.
— С Богом, — сказала она.
— Степан Тимофеич мужик справедливый. Строгий, но справедливый. Вы с ним по-хорошему, с поклоном — глядишь, и сладится дело.
— Спасибо тебе, Дарьюшка, за всё, — поклонилась Пелагея.
— Век твоей доброты не забудем.
— Идите уж, — отмахнулась Дарья. — Вечером жду, расскажете.
****
Дорога к старосте вела через всю деревню.
Шли не спеша, разглядывая дома, людей, вышедших на улицу.
Мужики здоровались, бабы поглядывали с любопытством, ребятишки провожали Алину глазами.
Она жалась к бабушке, но уже не пряталась, а сама разглядывала всё с интересом.
Дом старосты стоял на пригорке, у самой церкви.
Он был не то чтобы богатый, но крепкий, ладный — тёсом крыт, ставни резные, крашенные синей краской.
В палисаднике цвели розы — крупные, махровые, красные и белые, каких Алина отродясь не видывала.
У крыльца сидел большой пёс, лениво щурился на солнце и даже не залаял на чужих.
Василий постучал в калитку.
Вышла женщина — лет пятидесяти, в тёмном сарафане и белом платочке, с лицом строгим, но не злым.
— Вам кого?
— К Степану Тимофеичу, матушка, — поклонился Василий. — Дело есть.
— Проходите, — кивнула женщина. — В доме он.
Староста сидел за столом, пил чай из большого медного самовара.
Это был мужик лет шестидесяти, с окладистой седой бородой, густыми бровями и умными, проницательными глазами.
Одет просто, но чисто — видно, что не из бедных, но и не из тех, кто кичится богатством.
Увидев вошедших, он отставил кружку, встал, поклонился гостям.
— Здорово, люди добрые. С чем пожаловали?
Василий поклонился в пояс, Пелагея тоже поклонилась, Алина, глядя на них, сделала реверанс, как учила бабушка.
— С миром пришли, Степан Тимофеич, — начал Василий. — С поклоном и просьбой.
— Садитесь, рассказывайте, — кивнул староста на лавку.
Сели. Василий рассказывал — всё как есть.
Про долги, про то, как выгнали из родного дома, про скитания, про лес, про деда Макара, про то, как Дарья приютила на ночь
. Говорил спокойно, с достоинством, не жалуясь и не унижаясь.
Просто правду говорил.
Староста слушал молча, изредка поглядывая то на Василия, то на Пелагею, то на Алину.
А Алина сидела смирно, сложив руки на коленях, и смотрела на него своими большими зелёными глазами.
В этих глазах было столько детской доверчивости и вместе с тем столько пережитого горя, что у старосты сердце дрогнуло.
— Девку пожалели бы , — тихо сказал он, когда Василий закончил. — В лесу-то, в холоде, с малым дитём... Это надо ж.
— А как же, — вздохнула Пелагея. — Она ж кровинушка наша, единственное, что осталось от дочери. Мы за неё жизнь отдадим, не то что в лес пойдём.
Староста помолчал, постучал пальцами по столу. Потом встал, подошёл к окну, долго смотрел на цветущий сад.
— Работники вы какие? — спросил, не оборачиваясь.
— Всю жизнь на земле, — ответил Василий. — И пахать, и косить, и плотничать — всё умею. Жена тоже не из барских — и по хозяйству, и в поле, и за скотиной.
— А девка?
— Девка малая ещё, — вступилась Пелагея.
— Но помощница растёт. И приглядеть за ней можно, если работать пойдём.
Староста обернулся, посмотрел на Алину. Девочка не отвела взгляда, только моргнула.
— Зелёные глазы-то, — усмехнулся он.
— Редкость у нас такие. Ладно, — он сел обратно за стол.
— Есть у меня одна изба.
На краю деревни, возле леса. Давно пустует, хозяева померли, наследников нет.
Ветхая, правда. Жить можно, но подправить надо.
У Пелагеи перехватило дыхание. Василий встал, поклонился низко.
— Спасибо, Степан Тимофеич! Век не забудем!
— Погоди благодарить, — остановил его староста.
— Изба не моя, мирская.
Я соберу сход, скажу мужикам. Думаю, не откажут. А ты пока погляди, что там делать надо. Подсобят люди, не без добрых-то.
— Спасибо, батюшка, — Пелагея тоже встала, поклонилась. — Спасибо, родимый.
— Ладно, ладно, — отмахнулся староста, но видно было, что доволен.
— Идите с Богом.
Завтра приходите, скажу решение.
У крыльца их догнала жена старосты — та самая, что открывала калитку. Сунула Пелагее узелок.
— Возьми, мать. Тут пирожки, молоко.
С дороги-то небось отощали. А девчонке молочка надо.
Пелагея заплакала, хотела кланяться, но женщина не дала.
— Идите, идите. С Богом.
****
Дом на краю деревни стоял у самого леса.
Дорога к нему вела мимо огородов, мимо последних изб, а дальше — только поле и лес, тёмный, загадочный, но уже не страшный, а почти родной.
Изба была старой, почерневшей от времени, с покосившимся крыльцом и заколоченным оконцем.
Крыша местами прохудилась, плетень вокруг повалился.
Но Алина, увидев её, вдруг замерла и улыбнулась.
— Бабушка, — сказала она тихо. — Это наш дом?
— Пока не наш, касатка, — ответила Пелагея.
— Но, Бог даст, будет.
Василий уже ходил вокруг, щупал стены, заглядывал в щели.
Лицо его было деловым, озабоченным, но в глазах светилась надежда.
— Сруб крепкий, — бормотал он. — Стены гнилые надо менять, крышу перекрывать, печь, видать, чинить. Но ничего, руки есть.
Всё сделаем.
— Деда, а я помогать буду? — спросила Алина, подбегая к нему.
— Будешь, внучка, будешь, — засмеялся Василий, подхватывая её на руки.
— Ты у нас главная помощница.
Пелагея стояла рядом и смотрела на них. И впервые за долгое время сердце её наполнилось не тоской и горем, а тихой, светлой радостью. Будет у них дом. Свой угол. Крыша над головой.
****
На другой день староста объявил решение схода.
Мужики, послушав рассказ о скитальцах, о малой девчонке с зелёными глазами, пошумели, поспорили, но в конце концов решили: пустить, дать избу, а там пусть живут, работают, как все.
И закипела работа.
В первый же день пришли мужики — Егор, сосед Дарьин, ещё двое — помогать.
Кто топор принёс, кто пилу, кто гвоздей притащил.
Василий, словно помолодевший, командовал, сам работал за двоих. Пелагея с Дарьей и другими бабами управлялись внутри — мыли, скребли, белили.
Алина с Глашей и Петькой носились вокруг, то мешая, то помогая
. Петька таскал щепки для растопки, Глаша подавала воду, Алина, подражая взрослым, пыталась подметать крыльцо своим маленьким веничком.
— Гляди-ка, хозяюшка растёт, — смеялись бабы.
Алина краснела, но продолжала мести, очень серьёзная и сосредоточенная.
***
К вечеру третьего дня изба преобразилась.
Крышу залатали свежей соломой, крыльцо починили, окна открыли, вставили новые стёкла — одно даже стеклянное, настоящее, которым мужики расщедрились.
Внутри вымыто, выбелено, пахнет известкой и свежим деревом.
Печь затопили — дым пошёл, но тяга хорошая, значит, жить можно.
Пелагея расставила нехитрую утварь — что было, то и поставила.
Чугунок, пару мисок, деревянные ложки, иконы в красный угол — те, что Макар дал.
На лавки бросила половики, что Дарья подарила.
И сразу в избе стало уютно, по-домашнему.
Алина стояла посреди избы и смотрела по сторонам. Всё было новое, незнакомое, но такое родное. Её дом. Настоящий.
Не чужой, не временный, а свой.
— Бабушка, — спросила она тихо.
— А мы здесь насовсем?
— Насовсем, касатка, — ответила Пелагея, и голос её дрогнул. — Насовсем.
Дай Бог, насовсем.
Она подошла к внучке, обняла её, и обе заплакали — тихо, счастливо, облегчённо.
Василий стоял в дверях, смотрел на них и улыбался.
Мужик он был суровый, не привыкший к нежностям, но сейчас и у него на глаза наворачивались слёзы.
— Ну, бабка, — сказал он хрипло. — Заживём теперь. Слава тебе, Господи.
Вечер опускался на деревню тихий, тёплый, ласковый.
Солнце садилось за лесом, и небо на западе горело розовым и золотым. Птицы пели в кустах, где-то мычали коровы, перекликались ребятишки. Пахло цветущей черёмухой, свежим деревом и ещё чем-то неуловимым, что бывает только весной, когда всё вокруг цветёт, дышит, живёт.
Алина сидела на новом крыльце, обняв колени, и смотрела на закат. Рядом примостилась Глаша.
Они молчали, но молчание это было тёплым, дружеским.
— Теперь ты соседка моя, — сказала наконец Глаша. — Будем вместе играть каждый день.
— Будем, — кивнула Алина.
— А в лес вместе ходить будем? За ягодами, за грибами?
— Будем. Только недалеко, — серьёзно ответила Алина. — Лес — он большой. В нём заблудиться можно.
— А ты откуда знаешь?
— Я в лесу жила, — просто сказала Алина. — С дедом Макаром.
Глаша посмотрела на неё с уважением. Алина для неё теперь была не просто новая девочка, а почти героиня — лесная жительница.
Из избы вышла Пелагея, села рядом на крыльцо, обняла внучку.
Василий вышел следом, пристроился с другой стороны.
— Хорошо-то как, — вздохнула Пелагея. — Господи, хорошо-то как.
Зажглись первые звёзды. Где-то вдали запел соловей, и его песня разносилась над спящей деревней, над лесом, над полями.
Алина слушала и думала о том, что теперь у неё есть всё: бабушка, дедушка, дом, новая подружка. И дед Макар есть — в сердце, в памяти. И мама есть — там, на небе, смотрит на неё и радуется.
— Бабушка, — спросила она вдруг. — А мы завтра будем печку топить? И щи варить?
— Будем, касатка, будем, — засмеялась Пелагея. — И печку топить, и щи варить, и хлеб печь. Всё будем, как у людей.
— И я помогать буду?
— А как же! Ты у нас главная помощница.
Алина прижалась к бабушке, закрыла глаза. И впервые за долгое время засыпала она с чувством, что завтрашний день будет добрым, и послезавтрашний, и все-все дни, что пошлёт Бог. Потому что есть дом. Есть крыша над головой. Есть любящие люди рядом. И есть надежда — самая главная, самая светлая, что живёт в сердце человека всегда, даже в самые тёмные времена.
Ночь укрыла деревню звёздным пологом. Соловей пел не умолкая. И где-то далеко, в лесной избушке, старый дед Макар, выйдя на крыльцо, смотрел на те же звёзды и улыбался в бороду. Он знал, что всё будет хорошо. Он чувствовал это сердцем.
. Продолжение следует.
Глава 5