Предыдущая часть:
В этот момент она вдруг поняла, что это не просто случайный знакомый, а что-то гораздо большее. Раньше она бы ни за что не приняла цветы от незнакомца, но эти хризантемы словно шептали ей: «Ольга, это он. Тот самый. Не бойся».
— Ты очень спешишь? — осторожно спросил Павел.
— Я? — она подняла на него глаза. — Ну, вообще-то я домой собиралась.
— Дела какие-то важные?
— Нет, — снова покраснела Ольга, чувствуя себя совсем девчонкой. — Просто домой, как всегда.
— Прости, может, я веду себя бестактно? — вдруг спохватился он. — Вдруг у тебя кто-то есть, а я тут со своими цветами… Ты только скажи. Я пойму. Будет больно, конечно, но я переживу. Просто… Ольга, я никогда не встречал такой девушки, как ты. Это что-то невероятное. И ты просто не можешь быть одна. Потому что пропустить такое сокровище может только полный дурак или слепой.
— Господи, что ты такое говоришь? — рассмеялась Ольга, хотя на глаза наворачивались слёзы. — Мне даже неловко. Нет, никого у меня нет. Рассталась с парнем месяца четыре назад. Да и те отношения… они какими-то ненастоящими были, по крайней мере для него. Как ты сказал — дурак или слепец? Видимо, он таким и оказался. Променял меня на каких-то своих любовниц. Наверное, они показались ему более ценным приобретением.
— Стой, — перебил её Павел. — Значит, ты свободна?
— Как-то обречённо это прозвучало, да? — грустно улыбнулась Ольга. — Вроде бы свобода — это самое ценное, что есть у человека. А на самом деле это одиночество, которое пожирает тебя изнутри. Я не умею быть одна. Не физически — вокруг всегда полно людей, — а именно душой, сердцем. Эмоционально.
— Ничего себе откровение, — удивился Павел. — Спасибо тебе за честность.
— Прости, что я тебе это всё вываливаю, — смутилась она. — Просто чувствую, что сейчас важно говорить правду. Да, формально я свободна. От отношений, от обязательств, от необходимости навязывать себя тому, кому я не нужна. Но от самой себя я, к сожалению, не свободна.
— И что же получается? Ты сама себе запрещаешь жить полной жизнью?
— Наверное, никогда так не думала, — задумалась Ольга. — Но в твоих словах что-то есть. Наверное, ты прав.
— Тогда, может, стоит нарушить собственные запреты? — мягко предложил Павел. — Может, поужинаем вместе? Посидим, поговорим спокойно, без спешки.
— Поужинаем? — растерянно переспросила она.
— Думаю, ты голодна. Обед пропустила, работа нервная, так что, по-моему, самое разумное сейчас — найти какой-нибудь уютный ресторанчик и нормально поесть.
— Но я совсем не одета для ресторана, — Ольга смущённо посмотрела на своё старенькое пальто. — Да и вообще я по таким местам не хожу. Мне кажется, там все на меня смотрят и оценивают.
— Брось, — улыбнулся Павел. — На самом деле всем там плевать друг на друга, каждый занят собой. И потом, по-моему, ты выглядишь прекрасно. Так что нечего стесняться. Выбирай любое место, я готов пойти с тобой хоть на край света.
Ольга понимала, что слова его звучат слишком громко, почти пафосно, и что в своём сереньком пальтишке с облезлыми пуговицами она выглядит совсем не «прекрасно», но всё же согласилась. Внутри неё всё пело и ликовало. Впервые в жизни она почувствовала, что это оно — то самое чувство, о котором пишут в книгах.
А через полгода, совершенно неожиданно, Павел сделал ей предложение. Это случилось на крыше шикарного ресторана, под звон бокалов с дорогим шампанским, с видом на ночную Москву, рассыпавшуюся внизу тысячами огней. И конечно, Ольга согласилась. Как можно было отказаться, когда твоя жизнь из серой и унылой вдруг превратилась в сверкающую сказку?
Дом деда стоял на самом краю деревни, у кромки леса — старый, почерневший от времени и дождей, но всё такой же крепкий и основательный. Илья Петрович всю жизнь промышлял охотой и, даже сильно сдав в последние годы, наотрез отказывался переезжать в город к родственникам. Здоровье уже не позволяло ему подолгу бродить по угодьям, но он всё равно каждое утро надевал видавшие виды сапоги и уходил в лес — подышать, послушать тишину, почувствовать себя частью этого древнего, умиротворяющего мира.
Едва внедорожник Павла заглушил мотор, из-за угла дома, смешно виляя задом и хвостом, выскочил старый пёс. Он был почти совсем седой, с мутноватыми от возраста глазами, но двигался на удивление резво для своих лет.
— Громушка! — взвизгнула Ольга, распахивая дверцу и выскакивая наружу. — Родной мой, мальчик!
Она опустилась на колени прямо в пожухлую траву и обхватила руками мохнатую шею овчарки. Гром повизгивал, тыкался носом ей в ухо, в волосы, пытался лизнуть в щёку и всем своим телом выражал такую бурную радость, что, казалось, ещё немного — и он просто разорвётся от счастья. Ольга смеялась и плакала одновременно, зарываясь лицом в густую, пахнущую лесом и псом шерсть. Гром был не просто дедовой собакой. Это был её друг, её детство, её верный и преданный товарищ, с которым она делила все свои тайны и печали. Ему подарили щенком, когда Ольге было одиннадцать, и с тех пор они были неразлучны каждое её лето. Сейчас Грому шёл уже пятнадцатый год — возраст для овчарки более чем почтенный, а для деревенского пса, жившего на улице, и вовсе запредельный. Год разлуки для него был словно вечность, и он никак не мог насытиться её запахом, её теплом, её голосом.
Гром вдруг перевернулся на спину, подставляя лохматое седое пузо, и Ольга с улыбкой запустила пальцы в его тёплую шерсть. Высшая степень доверия, как всегда говорил дед.
Павел вышел из машины не спеша, с видом снисходительного превосходства на лице. Он наблюдал за этой сценой с выражением аристократической усмешки, будто взрослый, снисходящий до забав ребёнка, которые кажутся ему милыми, но по сути своей чуждыми и смешными.
— Ну вот и вся твоя родня, — пошутил он, подходя ближе.
И в тот же миг с Громом произошла разительная перемена. Пёс, только что расслабленно лежавший на спине, вдруг замер, а затем в долю секунды вскочил на лапы. Всё его тело напряглось, шерсть на загривке встала дыбом. Хвост, секунду назад радостно вилявший, медленно опустился и вытянулся в струну, став похожим на палку. Уши плотно прижались к голове, а из пасти, обнажившей крупные пожелтевшие клыки, вырвался глухой, вибрирующий рык. Гром не сводил с Павла умных, почти человеческих глаз, и в этом взгляде читалась не просто настороженность, а самая настоящая, глубинная враждебность.
Ольга, всё ещё стоявшая на коленях, оторопела на мгновение, но быстро опомнилась и схватила пса за старый, потёртый ошейник.
— Громушка, ты что, с ума сошёл? — испуганно зашептала она, чувствуя, как под её ладонями вибрирует его напряжённое тело. — Это Павел! Свой! Ты его просто не знаешь, но он теперь тоже член семьи. Понимаешь? Наш!
Она попыталась погладить его, успокоить, но Гром, дёрнувшись, высвободился и зарычал ещё громче, по-прежнему буравя Павла глазами. Казалось, он готов был броситься на парня при малейшем его движении.
Павел побледнел. Лицо его сделалось белым, как бумага, он нервно сглотнул, не зная, что предпринять.
— Гром, сейчас же прекрати! — строго прикрикнула Ольга, топнув ногой. — Как ты встречаешь гостя? А ну, замолчи!
Собака, словно очнувшись от какого-то наваждения, растерянно моргнула, заскулила и прижалась к ногам хозяйки, но продолжала коситься на Павла с нескрываемым подозрением.
— Ну вот, уже лучше, — выдавил из себя Павел, хотя в его голосе слышалась напряжённость, а во взгляде мелькнула неприязнь. — Ничего, привыкнет. На меня многие собаки сначала так реагируют. Наверное, энергетика слишком сильная.
Он сделал осторожный шаг вперёд и протянул руку, чтобы пёс мог её обнюхать и привыкнуть к запаху. Но Гром воспринял этот жест иначе. Он оскалился и рявкнул так громко и угрожающе, что Ольга вздрогнула.
— Ладно, не надо, — она быстро встала между женихом и своим старым другом, загораживая Павла собой. — Ты прав, ему просто нужно время. Наверное, от старости совсем глупым стал, видит опасность там, где её нет. Пойдём, дедушка, наверное, уже заждался.
Илья Петрович сидел на крыльце, попыхивая самокруткой, и, судя по сосредоточенному лицу, наблюдал за встречей с самого начала, не спеша вмешиваться. В его прозрачных, выцветших от времени глазах, хранивших ту особую, дремучую мудрость, какую дают только годы жизни в глуши, читалось спокойное внимание. Он следил за лёгкой, стремительной походкой внучки, за настороженными шагами её спутника и за псом, который, опустив голову, виновато плёлся за парочкой.
— Деда! — звонко закричала Ольга, увидев его, и, словно ребёнок, бросилась к крыльцу, повисая у старика на шее. — Вот и я! Соскучилась-то как!
— Здравствуй, кровиночка моя, — Илья Петрович крепко обнял её, и по морщинистым щекам невольно покатились слёзы. — Оленька… А чего ж не предупредила-то, что не одна приедешь?
Он перевёл взгляд на Павла и посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, словно прикидывая, что за человек стоит перед ним.
— Дед, знакомься, — Ольга счастливо засмеялась и, взяв Павла за руку, подвела его к крыльцу. — Это Павел. Мой жених.
— Жених? — Илья Петрович даже приподнялся, удивлённо взглянув на внучку. — Вот так сюрприз… Ты ж ничего не говорила.
— Я хотела тебя обрадовать, сделать сюрприз, — пояснила она, сияя глазами.
— Ясно, — старик кивнул, принимая информацию, и протянул свою жилистую, крепкую руку парню. — Что ж, будем знакомы. Илья Петрович.
— Павел, — ответил тот, пожимая протянутую руку и с некоторым удивлением ощутив силу стариковских пальцев. — Орлов.
— Орлов, — повторил Илья Петрович, и на лицо его набежала тень задумчивости, будто он силился вспомнить, где уже слышал эту фамилию. — А ты, Паша, в наших краях раньше не бывал? Что-то лицо твоё кажется мне знакомым.
— Я? — искренне удивился парень. — Нет, что вы. Я вообще деревенской жизни не знаю, всю жизнь в Москве. Может, по телевизору видели? Моя фирма иногда в новостях мелькает.
— Нет, телевизор я не смотрю, — покачал головой старик. — Газеты тоже стараюсь не читать. Там нынче столько всего... грязи и боли, что душа не принимает.
— Деда, а что это с Громом случилось? — вмешалась Ольга, кивая на пса, который так и стоял поодаль, не спуская с Павла напряжённого взгляда. — Он на Павла чуть не кинулся. Никогда такого не было.
— У меня спрашиваешь? — Илья Петрович прищурился, поглядывая на пса. — Грому твой жених чужой, вот и рычит. Для собаки это нормально. Ладно, чего мы на пороге стоим? Проходите в дом, там и поговорим.
Вечер прошёл за долгим чаепитием. Павел старательно пытался произвести на будущего родственника хорошее впечатление: рассказывал о своих бизнес-проектах, с интересом слушал неторопливые рассказы старика о лесных тропах и повадках зверей, искренне восхищался крепостью и ладностью старого дома. Илья Петрович вежливо кивал, изредка задавал вопросы, но Ольга чувствовала — в глазах деда прячется какая-то настороженность, будто он никак не может принять сам факт существования этого человека рядом с его внучкой.
Гром же вёл себя и вовсе странно. Пёс улёгся у ног Ольги и не сводил с Павла тяжёлого, немигающего взгляда. Стоило тому пошевелиться или повысить голос, как из собачьей груди вырывался глухой, утробный рык. Иногда шерсть на загривке Грома медленно поднималась дыбом, и он начинал тихо, почти неслышно урчать, будто реагируя на что-то, доступное лишь его обострённому чутью.
Когда Павел вышел во двор ответить на очередной телефонный звонок, Ольга погладила пса по голове, пытаясь его успокоить.
— Ну чего ты, глупый? — ласково зашептала она, почесывая его за ухом. — Всё рычишь и рычишь на него. Чем тебе Павел не угодил?
Гром виновато заскулил и ткнулся носом ей в ладонь, но в глазах его по-прежнему читалась тревога.
— Собака, Оля, она душу чует, — подал голос Илья Петрович, неторопливо раскуривая новую самокрутку. — У неё свой суд. Пса сладкими речами не обманешь, деньгами не подкупишь, авторитетом не задавишь. Гром у нас всегда справедливый был. Помнишь, как он Карабейниковых гонял? Или цыган, что тогда воровать повадились? Всех, кто при людях добренькими прикидывались, а на деле — мошенники. Он за версту таких чуял.
— Помню, дедушка, — Ольга нахмурилась. — Но при чём здесь Павел? Мой жених — замечательный человек. Да, он городской, не привык к деревенской жизни, но это же не преступление. Я его хорошо знаю. Он честный, порядочный. Бизнес свой ведёт без обмана, из хорошей семьи. Я с его родителями, правда, ещё толком не знакома, но они люди обеспеченные, уважаемые. Отец строительной фирмой руководит, у матери сеть салонов красоты.
— Хм, — старик прищурился, выпуская дым. — И откуда ж, интересно, у них такие деньжищи? Нет, я не про то, что Павел твой богат. Родители помогли — это понятно. А он сам? Сам-то он чего добился?
— Дедушка, ну вот ты опять! — вспыхнула Ольга. — Ты в прошлом веке застрял! Сейчас совсем другое время. Любой человек с головой и идеями может найти инвесторов, раскрутиться, сидя всего лишь с ноутбуком и телефоном. Павел получил блестящее образование, он в инвестициях разбирается, голова у него варит отлично. И хватит уже в каждом богатом человеке видеть мошенника! Ты прямо как мама. Она тоже не может принять, что можно быть и богатым, и честным одновременно. Это просто зависть, дед. Обычная зависть. Не смогла она в жизни пробиться, застряла в своей школе с копеечной зарплатой. А могла бы репетиторством заняться, в гимназию престижную устроиться. Но нет же — боится. Боится, что не получится, что не дотягивает. А ведь она умная, интересная, талантливая. Почему бы не получать за это достойные деньги?
— Ты это при матери скажи, — проворчал Илья Петрович. — А я тебе вот что скажу: Ирину мою за работу ругать не смей. В личной жизни она, может, и дура, но как учитель — от бога. Кто тогда обычных деревенских детей учить будет, если все талантливые педагоги в частные школы сбегут? Ты сама здесь, в Орехово, у неё училась. И именно благодаря ей получила отличную базу, даже в деревенской школе. А потом она в город ради тебя переехала, чтобы ты поступала куда хотела. Я вас не осуждаю. И Ирина всё правильно делает. Мы с ней, может, и не ладим, но в этом я на её стороне. Честный труд всегда в почёте, только денег он больших не приносит. Это жизнь, Оля. Бывают, конечно, исключения, но это либо те, кто руками хорошо работает — ремесленники, мастера, художники. Но и им надо вкалывать сутками, чтобы прилично зарабатывать. Либо наизнанку выворачиваться, чтобы из толпы выделиться. Я вот с корнями работал, пока руки слушались. И на пушнине, и чучела делал — неплохо зарабатывал по тем временам. Но богатством это и не пахло. А твой Павел? Ему и тридцати нет, а уже на машине за миллион, в пиджаке итальянском, колечко тебе вон какое купил. Ты думаешь, если я старик из деревни, так ничего не понимаю?
— Ты хочешь сказать, что я ошиблась в нём? — голос Ольги дрогнул от обиды. — Да откуда тебе знать? Ты его пять минут видел, даже поговорить толком не успел, а уже ярлык вешаешь!
— Оля! — Илья Петрович строго посмотрел на внучку. — Я ничего такого не говорю. Я достаточно благоразумен, чтобы в чужие отношения не лезть. Я только одного хочу — чтобы ты была счастлива. И если этот человек тебя обидит, я клянусь...
— Дедушка, успокойся, пожалуйста, — Ольга подошла и обняла старика, чувствуя, как он напряжён. — Павел действительно очень хороший. Я понимаю, тебе он кажется подозрительным просто потому, что ты его совсем не знаешь. Но когда вы получше познакомитесь, всё это недоверие уйдёт. Я с ним по-настоящему счастлива, впервые в жизни. Он такой... я даже не знаю, как объяснить. Мы чувствуем друг друга без слов. Павел словно мысли мои читает, всегда знает, что сказать или сделать. Мы с ним ни разу не поссорились с самого начала.
— Вот это как раз странно, — нахмурился Илья Петрович. — Люди ссорятся, Оля. Это нормально. Даже нужно, наверное. В споре истина рождается. А если человек ни разу эмоций не проявил, может, их у него и нет вовсе?
— Глупости, — отмахнулась Ольга, но в голосе её послышалась неуверенность. — Есть у него эмоции. Просто они... положительные, по крайней мере ко мне. Павел йогой занимается, медитирует, меня дыхательным практикам научил. Он всегда старается сохранять внутренний баланс. Поэтому и контролирует свой эмоциональный фон, не выходит за рамки. А ссориться нам просто не о чем, дедушка. Мы во всём согласны. Хватит быть таким консервативным. Сейчас другое время. Можно и нужно быть счастливым. Это вы привыкли, что жизнь — это сплошные муки: работа до седьмого пота, вставать ни свет ни заря, вечно с кем-то спорить, нравоучения читать, жить для других. А на самом деле всё гораздо проще и легче. Благодаря Павлу я это поняла. Да, мы не так давно вместе, но я точно знаю: этого человека мне послала сама судьба.
— Громко говоришь, внучка, — усмехнулся в усы Илья Петрович, и в глазах его мелькнула грусть. — Ты у меня взрослая, у тебя своя голова на плечах. И ошибаться — это тоже нормально. На ошибках опыт растёт. Раз ты в нём так уверена — значит, так тому и быть. Я отговаривать тебя не стану. И ты права: я его не знаю. Судить по первому впечатлению — дело неблагодарное. Но одно я тебе скажу, Оля. Гром просто так рычать не будет. Никогда. Значит, чует он что-то. Какую-то опасность, какой-то подвох. Павел твой говорит, что на него все собаки сначала так реагируют. Может, и так. Может, и правда энергетика у него слишком сильная. Мы тут пару недель проживём, Гром привыкнет, успокоится. Надеюсь. Поживём — увидим.
Он выпустил к потолку облако сизого дыма и перевёл взгляд на пса, который по-прежнему не отрываясь смотрел в сторону крыльца, где за окном маячил силуэт разговаривающего по телефону Павла. Гром тихо, едва слышно зарычал, и шерсть на его загривке снова встала дыбом.
Продолжение :