РАССКАЗ. ГЛАВА 3.
Весна в тот год выдалась ранняя и дружная.
Ещё в начале апреля снег сошёл с полей, обнажив почерневшую, прелую прошлогоднюю траву, а к середине месяца лес уже зазеленел молодой, клейкой листвой.
Воздух сделался густым, влажным, напоённым тысячью запахов — талой воды, берёзового сока, прошлогодних прелых листьев и первой, робкой зелени.
Избушка деда Макара стояла на краю обширной поляны, окружённой вековыми соснами и берёзами, которые только-только начинали распускать свои серёжки.
Берёзы стояли в лёгкой зеленоватой дымке, словно принарядились к празднику.
Сосны же, тёмные и суровые, лишь слегка покачивали своими мохнатыми лапами, роняя на землю прошлогодние шишки. Поляна уже просохла, и кое-где, на припёке, пробивалась молодая травка — яркая, сочная, изумрудная.
Ручей, что бежал неподалёку от избушки, вздулся от весенней воды, шумел на перекатах, переливался на солнце сотнями искр.
Вода в нём была тёмная, студёная, но с каждым днём теплела.
По ночам ещё слышалось, как где-то в лесу оседает последний снег, но дни стояли тёплые, ласковые.
Алина проснулась рано
. В избушке пахло хвойным настоем и печёным хлебом — бабушка уже хлопотала у печи.
Солнечные лучи пробивались сквозь маленькое окошко, затянутое бычьим пузырём, и падали на пол золотыми полосами. В этих полосах плясали пылинки, и казалось, что в избе кружится золотой хоровод.
— Проснулась, касатка? — раздался ласковый голос Пелагеи.
Алина соскочила с лавки, натянула валенки — хотя на улице было уже тепло, утром ещё держалась прохлада — накинула платок и выбежала на крыльцо.
Весеннее утро встретило её птичьим гомоном и свежестью.
Где-то вдали заливался соловей, пробуя голос, в кустах пересвистывались синицы, а над поляной кружили первые бабочки — лимонницы, ярко-жёлтые, словно живые цветы.
Алина глубоко вздохнула, вбирая в себя этот удивительный воздух, и зажмурилась от удовольствия.
У поленницы стояли двое — её дед Василий и дед Макар.
Василий, уже совсем оправившийся после болезни, ловко раскалывал тяжёлые берёзовые чурбаки.
Дед Макар сидел рядом на чурбаке, покуривал трубочку и поглядывал на работу с одобрением.
— Ишь ты, — говорил он, — рука-то у тебя хозяйская, сразу видно.
В лесу с такой рукой не пропадёшь.
— Привык, — отвечал Василий, утирая пот со лба.
— Всю жизнь на земле.
А без дела и дня не выдержу.
Алина подбежала к деду, обняла его за ногу.
Василий присел на корточки, погладил её по голове своей большой, шершавой ладонью.
— Проснулась, маленькая? — спросил он ласково. — Беги, погуляй, пока солнышко греет.
Алина кивнула и побежала к ручью. Там она любила сидеть на большом плоском камне, смотреть, как бежит вода, слушать её немолчный говор. Ручей журчал, переливался, пел свою весеннюю песню, и девочка могла слушать его бесконечно.
Дед Макар подошёл к ней, присел рядом.
Молчал, тоже смотрел на воду. Потом заговорил:
— Хорошо здесь, правда? Весной-то особенно. Лес оживает, дышит. Каждая травинка, каждая веточка — всё тянется к солнцу, всё жить хочет.
— А ты, дедушка, всегда здесь жил? — спросила Алина, подбежав снова к нему и поворачивая своё личико с зелёными, как лесная трава, глазами.
Макар погладил её по голове, помолчал, глядя на воду.
— Нет, касатка, не всегда, — ответил он наконец.
— Я из города пришёл.
Давно, ещё молодым. Жена у меня была, дети. Да только... — он махнул рукой, не договорил.
— Что только? — не унималась Алина.
— Мор на них пришёл, — тихо сказал Макар. — В одну неделю все полегли. Я один остался. Не мог я больше в тех местах жить, где всё о них напоминало. Ушёл в лес. Думал — помру тут один. Ан нет, жив пока. Весна вот снова пришла, а я всё живу.
Алина слушала, затаив дыхание.
Ей было жалко деда Макара, жалко его жену и детей, которых она никогда не видела. Она придвинулась ближе, прижалась к его плечу.
— Не плачь, дедушка, — сказала она серьёзно. — Ты теперь не один.
Мы с тобой.
Макар посмотрел на неё, и в глазах его блеснула слеза.
— Спасибо, дочка, — прошептал он. — Спасибо.
***
Дни потянулись один за другим, похожие и непохожие одновременно. Весна вступала в свои права всё увереннее.
С каждым днём зеленели деревья, распускались цветы, прилетали новые птицы.
Алина просыпалась и бежала на улицу — посмотреть, что изменилось за ночь.
Иногда солнце заливало поляну ослепительным светом, и тогда казалось, что весь лес светится изнутри.
Иногда набегали тучи, принимался накрапывать тёплый, ласковый дождик, и тогда лес пах особенно сильно и вкусно.
В дождливые дни в избушке было особенно уютно.
За окнами шумела листва, стучали капли по крыше, а здесь, внутри, тепло, пахнет едой, бабушка пряжу прядёт, дед Макар рассказывает сказки или были из своей долгой жизни.
Василий с каждым днём чувствовал себя лучше.
Рана зажила окончательно, силы возвращались.
Он помогал Макару по хозяйству — колол дрова, чинил крышу, ходил на охоту.
Однажды принёс зайца, в другой раз — пару глухарей. В избушке запахло мясной похлёбкой, и даже Пелагея, вечно озабоченная куском хлеба, повеселела.
— Вот так и заживём, — говорил Василий за ужином. — Лес прокормит. Были бы руки да голова на плечах.
— Лес-то прокормит, — соглашался Макар. — Только человеку не одним хлебом жить.
Человеку люди нужны.
Василий на эти слова только вздыхал, но спорить не стал.
Алина слушала эти разговоры и радовалась.
Ей нравилось в лесной избушке. Нравилось просыпаться под птичий гомон, нравилось бегать по молодой траве, нравилось слушать рассказы деда Макара.
Лес перестал быть для неё страшным — он стал родным, знакомым.
Она знала, где растут самые душистые ландыши, где можно найти первые ягоды, на какую полянку приходят зайцы кормиться.
Однажды, в тёплый солнечный день, Макар взял её с собой в лес — показать свои владения, как он говорил.
Они шли узкой тропой, петляющей между деревьями.
Лес стоял нарядный, праздничный. Берёзы оделись в яркую зелень, осины трепетали листвой на ветру, сосны и ели темнели на фоне молодой листвы, словно важные старики среди расшалившихся внуков.
Солнце пробивалось сквозь ветви, и на траве плясали золотые зайчики. Птицы пели так звонко, так радостно, что у Алины душа пела вместе с ними.
— Гляди, — сказал Макар, останавливаясь и показывая рукой.
Алина посмотрела и ахнула.
На поляне, прямо перед ними, стояла целая семейка лосей. Огромный самец с ветвистыми рогами, самка поменьше и два лосёнка, совсем ещё маленькие, на тонких ножках.
Они щипали молодую зелень и, казалось, совсем не боялись людей.
— Красивые, — прошептала Алина, боясь спугнуть чудо.
— Хозяева леса, — так же тихо ответил Макар. — Их Бог бережёт.
Они стояли долго, любуясь животными, пока те не почуяли людей и не скрылись в чаще, легко и бесшумно, словно тени.
***
В избушке Алину ждала новость. Пелагея, хлопотавшая у печи, встретила её загадочной улыбкой.
— Иди-ка сюда, касатка, — позвала она.
Алина подошла.
Бабушка достала из-за пазухи маленький узелок, развязала его. Внутри лежали новые лапти — маленькие, лёгкие, сплетённые из свежего лыка.
— Это мне? — ахнула Алина.
— Тебе, кому ж ещё, — улыбнулась Пелагея. — Дед Макар сплёл. Говорит, в старых-то уже негоже по такой красоте ходить.
Алина надела лапти — они пришлись как раз впору.
Легко, удобно, нога дышит. Она подпрыгнула несколько раз, проверяя, не жмут ли, и довольно засмеялась.
— Спасибо, дедушка Макар! — кинулась она обнимать старика.
Макар гладил её по голове и улыбался в бороду.
— Носи на здоровье, — приговаривал он. — Носи, расти большая.
А вечером, когда солнце садилось за дальние сосны, окрашивая небо в розовые и золотые тона, они сидели все вместе на крылечке.
Василий рассказывал о своей молодости, о том, как ходил с обозом в город, какие там дома высокие, какие люди нарядные. Макар вставлял свои замечания, вспоминал городскую жизнь, от которой давно отвык.
Пелагея слушала, изредка вставляя слово, и всё поглядывала на Алину.
Алина сидела на нижней ступеньке, обхватив колени руками, и смотрела на закат. В небе, высоко-высоко, тянулись на север птицы, возвращаясь домой. Их крики доносились сверху печальные и торжественные, словно они прощались с югом и приветствовали родные края.
— Бабушка, — спросила она вдруг, не оборачиваясь. — А мы здесь насовсем?
Пелагея вздохнула, переглянулась с Василием.
— Не знаю, касатка, — ответила она честно. — Как Бог даст. Пока здесь. А там... там видно будет.
Макар крякнул, засобирался в избу.
— Живите, пока можно, — сказал он уже от двери. — А там... Может, и насовсем. Мне одному тоскливо. А с вами — вон как хорошо, словно семья у меня снова.
Василий посмотрел на него, помолчал, потом сказал:
— Спасибо, Макар. Приютил нас, обогрел. Век не забудем.
— Будет вам, — отмахнулся старик. — Не за что. Люди мы все. Друг дружку держаться надо.
Ночь опустилась на лесную избушку. Соловей заливался в кустах, где-то ухал филин, шумела листва под лёгким ветерком.
В избе было тепло и покойно.
Алина спала на своей лавке, укрытая старым одеялом, и во сне улыбалась. Снилось ей, что лето в самом разгаре, что они все вместе — бабушка, дедушка, дед Макар — сидят на крылечке, пьют чай с мёдом, а вокруг цветы цветут, бабочки летают, и солнце светит ярко-ярко.
Пелагея подошла, поправила на ней одеяло, перекрестила.
— Спи, ангел мой, — шепнула она. — Спи, кровинушка. Пусть тебе снятся только добрые сны.
А за окнами, в тёплой весенней ночи, стоял лес, могучий и спокойный, дышал, жил, тянулся к солнцу, которое придёт завтра, чтобы снова осветить эту маленькую избушку и людей, нашедших в ней приют.
*****
Май в том году стоял на диво погожий.
Лес уже отшумел своей первой, бурной зеленью и теперь стоял притихший, нарядный, словно невеста перед венцом.
Берёзы оделись в яркие зелёные платья, осины перешёптывались листвой при малейшем ветерке, а черёмуха, что цвела по берегам ручья, наполняла воздух таким густым, сладким ароматом, что кружилась голова.
Поляна перед избушкой деда Макара превратилась в цветущий ковёр.
Жёлтые лютики, белые ромашки, лиловые колокольчики — всё это цвело, благоухало, гудело пчёлами и шмелями.
Бабочки порхали над цветами, и Алина могла часами сидеть на крыльце, наблюдая за этим разноцветным хороводом.
Дни становились всё длиннее, вечера — теплее.
Солнце садилось поздно, и закаты стояли такие красивые, что глаз не оторвать — розовые, золотые, багровые, они медленно угасали за дальними соснами, уступая место звёздной ночи.
Но дед Макар в эти дни стал задумчивым и молчаливым.
Часто, глядя на Алину, игравшую на поляне, он тяжело вздыхал и отводил глаза.
Пелагея замечала это, но не спрашивала — чуяла сердцем, что старик о чём-то думает, что-то решает про себя.
И вот однажды вечером, когда солнце уже коснулось краем горизонта и длинные тени легли на поляну, Макар позвал всех в избу.
— Садитесь, люди добрые, — сказал он, и голос его звучал необычно торжественно.
— Разговор у меня до вас серьёзный.
Василий с Пелагеей переглянулись, но сели на лавку. Алина, чувствуя важность момента, примостилась у бабушки под боком.
— Всю весну вы у меня прожили, — начал Макар, глядя на огонь в печи. — Сроднились мы, можно сказать.
Я к вам привык, вы ко мне. Особенно девка эта, — он кивнул на Алину, и голос его дрогнул. — Полюбилась она мне, как родная внучка.
— И ты нам, Макар, родным стал, — тихо отозвалась Пелагея. — Что бы мы без тебя делали?
Пропали бы в лесу-то.
— А потому и говорю, — продолжал Макар, и в глазах его блеснула слеза, которую он поспешил смахнуть, — что время пришло вам дальше идти.
В избе повисла тишина.
Только сверчок за печкой стрекотал да за окном соловей заливался, не ведая о том, какая драма разворачивается в маленькой избушке.
— Как так — идти? — первым опомнился Василий.
— Чем мы тебе не угодили? Если в тягость — так мы уйдём, не обижайся...
— Не в тягость, — перебил Макар твёрдо.
— А только не для того я вас приютил, чтобы вы тут, в лесу, навеки схоронились.
Девке, — он снова посмотрел на Алину, — среди людей расти надо.
К людям идти надо.
В деревню, в село, к миру.
— Так ведь... — начала Пелагея, но Макар остановил её жестом.
— Погоди, мать, не перебивай.
Я всё обдумал.
Гляньте в окошко — весна, красота, земля просыпается.
Самое время в путь собираться, пока тепло, пока дороги просохли.
А я... я старый уже, мне поздно к людям возвращаться.
Я лесной житель, тут и век доживать буду. А вы молодые ещё, вам жить да жить.
И девку эту, кровинушку вашу, поднимать надо.
Чтоб грамоте училась, чтоб в люди вышла, чтоб судьбу свою нашла
. В лесу, в глухомани, какой у неё судьба?
Зверя бить да грибы собирать?
Василий опустил голову, молчал. Пелагея утирала слёзы кончиком платка.
Алина смотрела на деда Макара широко раскрытыми зелёными глазами и ничего не понимала. Идти? Опять идти?
Отсюда, где так хорошо, так привольно? Где каждый кустик знаком, каждая тропинка?
— Дедушка, — пискнула она тоненько, — а ты с нами пойдёшь?
Макар подошёл, присел перед ней на корточки, взял её маленькие ручки в свои большие, узловатые ладони.
— Нет, дочка, — сказал он тихо. — Не могу я. Лес — это жизнь моя.
Здесь я и жену схоронил, и деток. Здесь они мне снятся.
Здесь и останусь.
А ты иди. Иди и помни: где бы ты ни была, есть в лесу избушка, где тебя всегда ждут.
Если худо станет — приходи.
Я здесь буду.
Алина всхлипнула, прижалась к нему. Макар гладил её по голове своей шершавой ладонью, и по щеке его катилась слеза.
— Ну, будет, будет, — шептал он.
— Не плачь.
Всё к лучшему.
***
Сборы были недолгими, но основательными.
Макар, словно предчувствуя этот день, давно уже всё приготовил
. Из кладовки появились сухари, вяленое мясо, рыба, мешочек крупы, соль в берестяной коробочке. Василию он отдал запасной топор,
Пелагее — тёплый платок, хоть и весна, а в дороге всякое бывает.
А Алине достался тот самый берестяной туесок, который он сплёл ещё зимой, теперь наполненный сушёными ягодами и орехами.
— Ягоды эти, — наставлял он, — силу дают. В дороге пригодятся.
И орехи тоже. Грызи потихоньку, когда устанешь.
***
Последний вечер перед уходом выдался на удивление тихим и тёплым.
Солнце садилось за лес, и небо на западе горело таким ярким, таким нежным светом, что казалось, сама природа прощается с ними, желает счастливого пути.
Соловьи заливались в кустах, им вторили дрозды, где-то вдали куковала кукушка.
Алина считала про себя, сколько лет ей жить, но сбилась после двадцати — кукушка куковала долго, не переставая.
Они сидели на крыльце вчетвером — Василий, Пелагея, Макар и Алина. Смотрели на закат, слушали лес, молчали. Каждый думал о своём, но мысли у всех были об одном — о расставании.
— Ты, Макар, — вдруг заговорила Пелагея, — может, передумаешь? А? Бросил бы лес-то?
Пойдём с нами?
Макар покачал головой, усмехнулся в бороду.
— Нет, мать. Не могу.
Лес — это жизнь моя. Здесь я каждый кустик знаю, каждую тропку. А в деревне... кто я там?
Чужой старик, никому не нужный.
А здесь я хозяин.
Здесь моё место.
Он помолчал, потом добавил:
— Вы идите. И не забывайте старика. А если Бог даст свидеться — свидимся.
Алина прижалась к нему, обхватила руками за шею.
— Дедушка Макар, — шептала она, — я не хочу уходить.
Я хочу с тобой остаться. Я буду послушная, буду помогать, я...
— Нельзя, дочка, — гладил её по голове старик.
— Тебе среди людей жить. Ты вырастешь, выучишься, может, в город поедешь, людей посмотришь, себя покажешь.
А я всегда с тобой буду.
В сердце твоём.
Помни меня.
****
Ночь прошла тревожно.
Алина ворочалась на своей лавке, не могла уснуть.
Прислушивалась к дыханию бабушки, к храпу деда, к тихому покашливанию Макара.
За окном шумел лес, шелестел листвой, словно тоже прощался с ней.
Под утро она задремала, и приснился ей странный сон. Будто идёт она по лесу, а лес этот не простой, а сказочный — деревья до неба, цветы невиданной красоты, птицы поют человеческими голосами. Идёт она по тропинке и видит — стоит на поляне дед Макар, молодой, красивый, в белой рубахе, и улыбается ей.
А рядом с ним — женщина с добрым лицом и двое детей, мальчик и девочка. Семья его.
— Не плачь, Алина, — говорит Макар. — Всё хорошо. Я теперь с ними. Иди, не бойся. Иди к людям. Будь счастлива.
Алина проснулась оттого, что бабушка трясла её за плечо.
— Вставай, касатка, солнышко уже. Пора.
****
Утро встало ясное, росистое.
Солнце только поднялось над лесом, и в каждой травинке, в каждом листочке горели алмазные капли росы. Птицы пели так звонко, так радостно, словно провожали их в счастливый путь. Воздух был чист и прозрачен, пахло медом и цветами.
Стояли на крыльце, готовые в путь. Узелки собраны, топор за поясом, лапти новые — Макар сплёл на дорожку.
Алина держала в одной руке берестяной туесок с ягодами, в другой — деревянную лошадку, подаренную Петькой. Всё своё богатство.
Макар обнял Василия, перекрестил его.
— Береги семью, — сказал строго. — Ты теперь за них в ответе перед Богом.
— Сберегу, — ответил Василий глухо. — Спасибо тебе за всё, Макар. Век не забудем.
Пелагея поклонилась старику в ноги. Макар поднял её, обнял, поцеловал в голову.
— Ну, мать, с Богом. Иди. И девку береги.
Потом присел на корточки перед Алиной, заглянул в её зелёные глаза, такие родные, такие любимые.
— Ты, Алина, слушайся бабку с дедом. Не балуй. Расти большая, умная, добрая. И помни: лес тебя всегда примет. Если худо станет — приходи. Я здесь буду. Всегда.
Алина кинулась ему на шею, заплакала навзрыд.
— Не уходи, дедушка, — причитала она. — Не оставляй нас...
— Ну что ты, что ты, — гладил он её по спине.
— Я не оставляю.
Я провожаю. Иди, иди, не оглядывайся.
Счастливой дороги.
Он отстранил её, вытер слёзы с её щёк своей шершавой ладонью, подтолкнул легонько.
— Идите.
Василий взял Алину за руку, Пелагея подхватила узелки, и они пошли по тропинке, уходящей в лес. Макар стоял на крыльце и смотрел им вслед.
Алина оглянулась.
Старик стоял на крыльце, опираясь на палку, и махал ей рукой.
Солнце освещало его седую бороду, делало её золотой.
Он улыбался, но даже издалека было видно, как блестят его глаза.
— Не оглядывайся! — крикнул он. — Иди вперёд! Иди к людям!
Алина отвернулась и пошла, утирая слёзы. Рядом шли бабушка и дедушка, и лес расступался перед ними, открывая дорогу.
***
Лес провожал их по-весеннему — щедро и ласково.
Солнце пробивалось сквозь молодую листву, ложилось на тропинку золотыми пятаками. Птицы пели так звонко, так весело, словно желали им счастливого пути. Где-то в кустах защёлкал соловей, и эхо разносило его трели по всему лесу.
Алина шла и думала о деде Макаре. Она ещё не понимала, почему он не пошёл с ними.
Почему остался один в лесу. Но сердцем чувствовала — так надо. Так правильно.
И что он всегда будет с ними, в их памяти, в их молитвах. И сон тот странный... Может, и правда, встретился он со своей семьёй? Может, теперь не один он?
Тропинка вывела их на опушку. Лес кончился, впереди расстилалось поле, зеленеющее молодой рожью. Рожь колыхалась под ветром, словно зелёное море. А за полем, на пригорке, виднелась деревня — избы, крытые соломой и тёсом, колокольня церкви, сверкающая на солнце золотым крестом.
Пелагея остановилась, перекрестилась.
— Господи, благослови, — прошептала она.
Василий тоже перекрестился, поглядел на Алину.
— Ну что, внучка, пойдём к людям?
Алина посмотрела на деревню, на поле, на небо, такое огромное, такое светлое, и вдруг улыбнулась сквозь слёзы.
— Пойдём, деда.
И они пошли через поле, по узкой тропинке, протоптанной среди ржи. Ветер шевелил волосы Алины, нёс запахи цветов и нагретой земли. Где-то высоко в небе жаворонок заливался своей бесконечной песней.
Алина оглянулась в последний раз. Лес стоял тёмной стеной на горизонте, залитый солнцем. Где-то там, в глубине, остался дед Макар. Один. В своей избушке. Но она знала — не один. С ним его лес, его память, его любовь.
— Прощай, дедушка, — шепнула она. — Спасибо тебе за всё.
И пошла вперёд, к новой жизни, к новым людям, к неизвестности, которая уже не пугала, а манила. Потому что знала она теперь: где бы она ни была, есть на свете место, где её любят и ждут. Лесная избушка и старый дед Макар, который навсегда останется в её сердце.
Ветер нёс над полем песню жаворонка, и в этой песне слышались и прощание, и надежда, и обещание новой встречи. Когда-нибудь. Может быть.
. Продолжение следует.
Глава 4