Он мог выйти на сцену, и в зале повисала такая тишина, что было слышно, как где-то на галерке скрипнет кресло. Зрители верили ему безоговорочно. А вот коллеги по цеху — нет. Слишком много вопросов задавал. Слишком глубоко копал. Слишком заметно выделялся на фоне остальных.
Его травили. Писали доносы в газеты. Режиссеры, которые боготворили его талант, захлопывали двери перед его носом. А родной брат не разговаривал с ним четверть века.
В чем же провинился Олег Борисов? Почему гений оказался изгоем в профессии, которая должна была стать его домом? И как женщина с удивительной улыбкой смогла удержать его в этой жизни, когда все остальные отвернулись?
Почему Альберт стал Олегом
В метриках будущего артиста записали необычно — Альберт. Мать с отцом, простые люди из глубинки, в тридцатых годах прошлого века вдруг решили блеснуть оригинальностью.
Говорят, на выбор имени повлиял визит в Москву бельгийского принца. Для советского времени имя звучало диковато, даже вызывающе. Словно родители уже тогда знали: их сын не будет как все.
В Школе-студии МХАТ с этим именем быстро покончили. Сокурсники ломали языки, морщились и в один голос переименовали парня в Олега. Проще, роднее, привычнее. Он не сопротивлялся. Так Альберт Борисов канул в Лету, уступив место сцене — Олегу Борисову.
Но имя поменялась, а суть осталась. Он и в молодости был неудобным. Приходил на репетиции с толстой тетрадкой, где всё было разложено по полочкам: мысли, вопросы, сомнения.
Спорил до хрипоты, требовал объяснений. За кулисами шептались: заносчивый, тяжелый человек. А режиссеры, глядя на ту же тетрадку, качали головами: профессионал. Просто одно и то же качество одни называли бедой, а другие — даром.
Любовь, которая не обсуждалась
Киев, начало пятидесятых. Олег Борисов только получил распределение в местный театр и жил впроголодь. Сухари в чемодане да единственный приличный костюм на выход — вот и всё его богатство. Обычный голодранец.
Однажды в комнате актрисы Марии Сторожевой он увидел фотографию. Девушка в берете, с улыбкой, от которой перехватывало дыхание. Мария отрезала сразу: дочка директора театра, Алла Латынская. Даже не смотри и не думай - не по Сеньке шапка.
Он не послушал. Начал караулить ее возле университета, стоял под старым каштаном в своем стареньком пальто, продрогший до костей. Она, выросшая в доме, где стоял рояль «Безендорфер» и пахло антикварным деревом, вдруг разглядела в этом нищем парне что-то большее.
Родители гремели: «Никаких актеришек!» Но Алла уперлась. В пятьдесят четвертом они расписались. Свадьба была скромной: невеста в балетных туфлях, жених с пустыми карманами. И ни у кого из них не было сомнений.
Они проживут вместе сорок лет. Она станет его тихой пристанью, единственным человеком, который никогда не воткнет нож в спину.
Цена славы или коллективное письмо
После «За двумя зайцами» Олег Борисов проснулся знаменитым. Голохвастов в его исполнении полюбился всем — от домохозяек до партийных боссов.
Фильм взяли на фестиваль в Польшу. Борисов уже собирал чемодан, но в театре сказали коротко: занят в репертуарных постановках, никуда не поедешь.
Он ослушался. Пришел приказ из министерства, и актер улетел. Это сочли вызовом.
Вернулся — и попал на расправу. Люди, с которыми он бок о бок работал, с которыми сталкивался в коридорах каждый день, строчили жалобы в центральную прессу.
В «Советской культуре» появилось письмо, где Борисова поливали грязью. Обвиняли в зазнайстве, в том, что плюнул в коллектив, в непозволительном поведении. Фамилий под этим доносом было много. Подписались почти все, кого он считал своими. Простить такое было нельзя.
Алла, узнав об этом, сказала только одно: собираемся и уезжаем. И они уехали. В Ленинград. Начать всё заново, потому что оставаться там, где люди способны на такую подлость, было невозможно.
Чужой среди своих
В БДТ Олега Борисова приняли, но без особого тепла. Георгий Товстоногов уже сформировал труппу, где были свои любимцы — яркие, фактурные, востребованные. Борисов оказался где-то на вторых ролях, в тени.
Восемь сезонов он выходил на сцену, играл, ждал. Ждал, когда режиссер разглядит в нем что-то большее, чем просто крепкого профессионала.
Но раз за разом главные роли уплывали к другим. Однажды Олег Иванович решился на откровенный разговор с мэтром. Ответ прозвучал как приговор: угодить всем невозможно, у режиссера есть те, на кого он делает ставку.
Дальше терпеть не имело смысла. Восемнадцать лет, отданных театру, остались за плечами. Он ушел.
Следом позвал Олег Ефремов, во МХАТ. Предложил роль в чеховском «Дяде Ване». Казалось, вот она — новая страница. Но и здесь всё пошло наперекосяк. Борисов видел персонажа по-своему, Ефремов — иначе. Репетиции превратились в поле боя.
А когда Олег Иванович параллельно начал репетировать Павла I в Театре Советской Армии, Ефремов взорвался. Решение было жестким: Борисова сняли с роли и передали её Смоктуновскому. Узнать, что твой труд перечеркнут, а образ отдан другому — страшный удар. Олег Борисов молча собрал вещи и снова вышел в никуда.
Двадцать пять лет молчания
Был в жизни Олега Ивановича человек, с которым отношения сложились особенно драматично — младший брат Лев. Тоже актер, которого зрители потом запомнят по «Бандитскому Петербургу» в роли вора в законе Антибиотика.
Олег помогал ему пробиваться, пристраивал в театры, тянул за собой. Но Лев имел слабость к спиртному. Срывал спектакли, подводил, не держал слово. Для старшего Борисова, человека железной дисциплины, это было невыносимо.
В какой-то момент чаша терпения переполнилась. После очередного скандального загула брата они разругались в пух и прах. И не разговаривали потом четверть века.
Родные люди, выросшие в одной семье, жили в одном городе — и молчали. Ни звонков, ни встреч.
Только когда Лев благодаря новой семье и вере навсегда завязал с пагубной привычкой, лед тронулся. Они помирились, но годы оказались потеряны. Слишком много времени, когда можно было просто побыть братьями, ушло безвозвратно.
Фирс, которого мы не увидели
Последние шестнадцать лет Олег Борисов существовал с диагнозом, о котором знали только самые близкие. Он тщательно скрывал болезнь от коллег. Не хотел скидок, не хотел, чтобы его начинали жалеть и списывать со счетов.
Раз в месяц отпрашивался у режиссеров на пару дней — «подлечиться». Говорил об этом буднично, как о мелкой бытовой неприятности. И продолжал играть. Так, что зал замирал.
За три года до смерти они с Аллой обвенчались. Волновались, словно молодожены. А в 1994-м репетировал Фирса в «Вишневом саде». Готовились везти спектакль в Париж. Но организм не выдержал — Борисов угодил в больницу.
Оттуда и узнал: премьера состоится, но Фирса играет другой. Ждать пока он поправится не захотели. В личном дневнике появилась горькая строчка: выходит, и эту роль я уже не сыграю.
Двадцать восьмого апреля девяносто 1994 его не стало. Говорят, в тот день на даче завыл пес Кеша, которого Олег Иванович очень любил. Лег у порога и через месяц ушел следом за хозяином. Словно даже собака не смогла принять эту потерю.
Спасибо, что дочитали до конца и до скорых встреч!