Пакет весил килограммов семь, маршрутку мотало, а поручень был скользкий от чужих ладоней. Галина Андреевна переложила пакет из правой руки в левую и подумала, что зря не дождалась автобуса. Три банки краски для забора, рулон малярной ленты и ещё какая-то мелочь, которую она зачем-то набрала в хозяйственном, хотя ехала всего за краской. Майское солнце лупило в боковое стекло, народу набито под завязку.
Место ей никто не уступил. Она и не ждала. Рядом стояли такие же тётки с сумками, молодой парень в наушниках, который смотрел в телефон с таким видом, будто там показывали операцию на сердце. Пятьдесят восемь лет — не возраст ещё. Доедет.
На следующей остановке в маршрутку ввалился мужчина — примерно её лет, может чуть старше. Куртка светлая, кожаная, явно не с рынка. В руке — трость. Не казённая алюминиевая, а деревянная, с набалдашником, как из антикварного магазина. Зашёл, огляделся с таким видом, каким смотрит человек, который привык, что ему дорогу расчищают.
Мест не было.
Он постоял секунду и объявил в пространство, ни к кому конкретно не обращаясь:
— Молодые люди, я инвалид, мне стоять нельзя.
Парень в наушниках не пошевелился. Две девушки у окна переглянулись. Тётка в зелёном плаще, ближе всех к нему, углубилась в сумку — такое классическое движение, когда ищешь что-то именно в тот момент, когда лучше ничего не находить.
— Вот молодёжь пошла, — повторил он громче. — Инвалиду никто место не уступит.
На него стали смотреть.
Галина Андреевна стояла в проходе и тоже смотрела. Что-то в нём было не то. Она не могла сформулировать — что именно. Трость он держал в правой руке, но стоял ровно, без крена. В маршрутку зашёл бодро, через высокую ступеньку переступил без труда. И когда дёрнулись на светофоре — качнулся вместе со всеми, но руку к поручню выбросил быстро, цепко, без усилия.
Тётка в зелёном плаще всё-таки встала. Молча, с кислым лицом.
— Вот спасибо, вот хороший человек, — сказал мужчина и устроился на сиденье. Трость поставил между колен.
Галина Андреевна перехватила пакет и стала думать о заборе. Забор на даче был деревянный, старый, доски кое-где подгнили, но красить она всё равно собралась — хотя бы ещё год протянет, а там видно будет. Сын обещал в июне приехать и помочь, но Галина Андреевна давно усвоила: то, что сын обещает в мае, реализуется в лучшем случае к августу. Поэтому лучше самой.
И тут мужчина с тростью снова поднял голос.
— Девушка, — обратился он к Галине Андреевне, хотя никакой она была не девушкой, — вы бы не могли подержать мою трость? Мне неудобно, задевает.
Она посмотрела на него. Потом на трость. Потом на свой пакет, который держала двумя руками.
— Я и сама еле стою. Руки заняты.
— Ну недолго же, — сказал он с таким выражением, будто объяснял очевидное неразумному существу. — Мне неудобно.
— Мне тоже.
Несколько человек покосились в её сторону. Женщина в очках за ней поджала губы. Парень в наушниках поднял голову — не из сочувствия, а просто потому что стало интересно.
— Понятно, — сказал мужчина с горькой обидой в голосе. — Инвалиду никто помочь не хочет. Вот так сейчас люди живут.
Галина Андреевна почувствовала, как у неё что-то сжалось внутри — не от стыда, а от узнавания. Она эту интонацию знала. Так говорила соседка по лестничной клетке Нина Борисовна, которая при любом случае напоминала, что у неё давление и пенсия маленькая. Нина Борисовна с этим давлением успевала ездить на рынок, скандалить в управляющей компании и стоять в очередях по три часа. Просто когда нужно было что-то от кого-то получить — давление резко обострялось.
Женщина в очках не выдержала:
— Ну помогите человеку, не трудно же.
— Мне трудно. Пакет тяжёлый.
— Так поставьте.
— Куда? — Галина Андреевна обвела взглядом проход, забитый ногами и сумками. — Вот сюда?
Женщина в очках отвернулась.
Мужчина с тростью смотрел на Галину Андреевну так, будто она только что сделала что-то непристойное.
— Я инвалид, — сказал он чётко. — Мне положено.
— Положено место в транспорте. Место вам уступили. А трость держать вам никто не обязан.
В маршрутке стало тихо. Не мёртвая тишина, но такая, когда все одновременно перестают делать вид, что ничего не происходит.
Он переменился в лице. Обида стала другой — холоднее, жёстче.
— Вот так, значит. Ну и люди.
Галина Андреевна смотрела прямо перед собой и думала про валик с длинной ручкой, который забыла купить, — значит, опять нагибаться или лезть на стремянку. Про то, что доски надо сначала зашкурить, а кто это будет делать. Про то, что сын всё-таки должен когда-нибудь приехать.
Руки устали.
Краем глаза она видела: мужчина сидит, смотрит в стекло, лицо сердитое. Трость между коленями держит спокойно. Маршрутка дёрнулась на ухабе — он среагировал мгновенно, придержал трость рукой. Быстро. Очень быстро.
Женщина в очках вышла на следующей остановке. Уходя, бросила на Галину Андреевну такой взгляд — не злобный, но ясный: я вас осуждаю, просто времени нет объяснять.
На Советской стало свободнее. Галина Андреевна поставила пакет на пол, села на освободившееся место.
— Смотрите, и сами сели, — сказал мужчина с удовлетворённой горечью, как будто давно знал, что так и будет.
— Место освободилось. Я и села.
— Могли бы раньше, когда я стоял.
— Раньше не было. Вы сами видели.
Он замолчал. За окном проплывал рынок, поворот на Лесную, длинный забор какого-то предприятия, крашенный зелёной краской, — Галина Андреевна машинально отметила, что красили, видимо, в прошлом году: по нижней части уже облезает.
— На даче заборы красите? — вдруг спросил мужчина, кивнув на её пакет.
— Да.
— Грунт брали?
— Нет.
— Зря. На дерево без грунта плохо ляжет. Через год слезет.
Он сказал это авторитетно, со знанием дела — тем голосом, каким минуту назад не говорил про инвалидность. Живым голосом.
— Спасибо за совет, — сказала Галина Андреевна.
Она вышла на Дачной. Подхватила пакет и пошла по тропинке вдоль посадок. До садового товарищества ещё минут десять. Трава вдоль дороги уже вымахала — майская, яркая. Небо без облаков.
Она думала про грунт. Мужчина, наверное, был прав.
Потом думала про то, правильно ли поступила. Все в маршрутке считали, что нет. Женщина в очках — точно. Молчаливые пассажиры — наверное, тоже.
Только трость он держал крепко. На ступеньку при входе занёс ногу без труда. А про грунт рассуждал другим голосом — не страдальческим.
Она не знала ничего наверняка. Может, у него и правда что-то с ногой. Может, бывает так — в одном месте болит, в другом нет. Может, ей самой надо было просто не обращать внимания.
Только одно она знала точно: никто не имеет права требовать от усталой женщины с тяжёлым пакетом, чтобы она держала ещё и чужую трость. Ни инвалид, ни пенсионер, ни кто угодно. Потому что это не её трость и не её обязанность.
Пакет оттягивал руку. Она переложила его на другую сторону и пошла дальше.
Грунт купила на следующий день — в том же хозяйственном, у того же продавца в синем фартуке. Продавец сказал, что под эту краску лучше брать грунт той же марки. Галина Андреевна кивнула и взяла.
На даче прошлась по доскам щёткой, сбила что отходило, нанесла грунт. Работа не быстрая, но понятная — просто делай и не торопись.
Сосед через два участка, Виктор Семёнович, перегнулся через штакетник:
— Сама красишь?
— Сама.
— Молодец. Мою-то жену разве заставишь что без меня сделать. Всё только когда я.
Галина Андреевна промолчала. Макнула кисть и провела по доске ровную полосу.
Через неделю она снова ехала в маршрутке. Без пакетов, просто в город. На остановке возле рынка зашла пожилая женщина — с палочкой, медленно, осторожно. Молодой мужчина у дверей сразу встал. Женщина поблагодарила тихо. Села. Поставила палочку — неловко, она мешала — и стала смотреть в стекло.
Галина Андреевна смотрела на неё. Не объявление во весь голос, не требование, не обиженное «мне положено». Просто человек, которому тяжело идти. Рада, что можно сесть.
Маршрутка ехала. За стеклом — город, майский, со своими делами.
Галина Андреевна подумала, что надо бы позвонить сыну насчёт июня. Не то чтобы очень надеялась. Просто чтобы напомнить.