Татьяна хлопала глазами, не знала, что и сказать.
Вот и пойми этих молодых.
– Удивлены? – спросила хозяйка.
– Да как же... , – Татьяна чуть ли не задыхалась от изумления, – Как же могли-то Вы?! Муж ведь! А там...
– Муж..., – кивнула, – И сама не знаю, как. Не объяснишь. Ненавижу ее. И до сих пор ненавижу Настю эту вашу. Ввалилась в нашу жизнь...
Татьяна перекрестилась. Господи, помоги понять...
– Да Вы не пугайтесь. Чего уж теперь. Миши нет, делить нам некого, – женщина опустилась на стул, продолжила спокойно.
Она наливала чай, держа чайник как-то странно – двумя руками.
– Как же Вы так? Ревновала, а ... платок вот, – показала Татьяна кончик своего платка.
– Разделись бы, – женщина закашлялась.
От курева что ли?
– Да идти же надо, – сомневалась Татьяна.
– Куда? Поздно уж.
– Домой поеду. Мы ведь не знали, что помер он. Думает Настя, что кинул, к Вам возвернулся, да и всё. К жене. Плачет, – ладошкой махнула, а потом хватилась – чего болтает? С кем? Жена ведь...
– Любила она его. Видно было, – вдруг ответила жена.
– Так ить... Хороший мужик-то.
– Он когда из колхозов этих своих приезжал – умотанный, грязный. А из Ефремова – чистый, обстиранный, спокойный и умиротворённый. Как будто в баньке пропаренный. Я сразу догадалась.
– И терпела?
– Работала. Не до того мне было, не до него. Убить хотела, но и понимала. Мы с ним выросли в одном дворе. Он долго за мной ходил, замуж уговаривал, а я все хвостом крутила, – последнее слово она договорила с трудом, с хрипом, надолго закашлялась, потом продолжила, – Ну и сдалась. Он всё переделать меня пытался – на семью настроить. А я – ни в какую: надо тебе, так сам и готовь, сам детей рожай, а я женщина свободная, – из ее глаз от кашля потекли слезы, она их утирала, но тут же втягивала папиросу, дым ел глаза, – Ну, потом Анька родилась – уговорил. Сам пеленки стирал. Только ведь ... Работал он, уезжал. А я... , – она опять затянулась, помолчала, – Ругались мы. Уставал он от нервов моих, от нашего суматошного неуютного быта, от своей жизни вечной на колесах, ну, и от больного сердца. Он ведь с детства болел.
– А мы и не знали, – охнула Татьяна.
– Не любил он говорить об этом. Вот и подумала – пусть мужик хоть немного на стороне бабского тепла опробует, если у меня не вышло.
Татьяна недоумевала. Как так можно-то? Неслыхивала она такого, сколько не живёт. Может, обманывает? Вон как кашляет – болеет сильно, видно же. Может уж головой поехала?
– И не разошлись? – спросила с подозрением.
– А это уж не моя вина. Говорила ему: брось ты меня, да и живи со своей клушей деревенской. Так он ведь ответственный: вроде как ответственен за меня, за Анну. Я ж говорила, что никакой жены из меня не получится, а он настоял. Вот и получил.
Татьяна молчала. Что тут скажешь? Они думали, что Настя, полюбовница – несчастная, а жена в счастье купается. А тут вон как.
Если правда, конечно.
На кухню зашла дочка, подошла к чайнику, налила воды.
– Я спать пойду, мам.
– Ты поищи там простыни гостье, брось на диван. Ладно, Ань.
– Хорошо.
– Да что Вы! Поезд у меня...
– Устала я, – встала хозяйка, – Лягу. А утром договорим.
Она вышла с кухни, и вдруг Татьяна разглядела ее немощь: держалась она за стенку, руки ее дрожали. Она прошла в комнату напротив, бухнулась на диван, не раздеваясь, и натянула на себя клетчатый плед.
Татьяна тоже устала. И ночлегу была рада, да только вот уж совсем неловко ночевать в этом доме.
Мимо кухни прошла девочка, заглянула к матери, наверное, хотела что-то спросить, но увидев, что мать легла, промолчала.
Татьяна встала, прошла в прихожую, сняла тужурку, платок, шагнула в комнату. На стене висел большой портрет Михаила – мягкий теплый улыбающийся взгляд.
– Я только одну простынь нашла, – опустив глаза, сказала девочка.
– Да ничего-ничего, – поспешила успокоить Татьяна, – Я сейчас и на полу усну. Устала так.
– Нет, вот диван мягкий. И подушка с одеялом...
В комнате тяжело закашлялась мать, девочка замолчала, прислушалась.
– Заболела мамка, видать? – спросила Татьяна.
– Она давно болеет. Папа боялся за нее. Я сейчас одеяло принесу ...
Татьяна поблагодарила, а потом пошла в туалет. Проходя мимо кухни, увидела, как девочка доедает что-то со стола.
Видать, матери и не до дочки. Та опять тяжело кашляла.
***
И утром от кашля хозяйки проснулась Татьяна. Подумала, что и имени ее не знает. Переночевать переночевала, а не познакомилась. Она резко села на диване, глянула на часы – семь утра. Пора и честь знать.
Прошла в туалет, а потом заглянула в комнату хозяйки – ведь так и не узнала, где похоронен Миша. Вот спросит, да и попрощается. Уж и на чай напрашиваться неловко.
Она заглянула в открытую комнату. Женщина лежала бледная, тяжело дышала, не спала.
– Простите, ехать мне надо, – подошла ближе, неловко было разговаривать вот так, но хозяйка не поднималась, – Я ведь и не спросила, как зовут Вас. Я – Татьяна Егоровна буду.
– Ольга, – сказала и закашлялась.
– Чаю может согреть Вам?
Ольга кивнула.
И хоть и неловко на чужой кухне, но начала Татьяна хозяйничать.
Неуж так плохо ей? – думала.
Открыла холодильник – одни банки, и даже с чем-то пропавшим. Засохший сыр, кусок масла.
Татьяна с трудом нашла заварку, согрела чайник, заварила, удивляясь бесхозяйственности. Но тут на кухню вышла Аня, начала перемывать посуду.
– Ань, а хлеба-то и нету, да?
– Мама больничный не получила. Вот получит и купим.
– Так что же, у вас денег нет?
– Есть. Но мало. В сберкассе есть много, но маме не дойти.
– Вот беда -то. Ну ничего, покажешь мне магазин, так схожу я. Ей бы молочка с медом попить теплого. Да и ты... Голодная?
– Немного, – опустила глаза девочка.
– Ну, мой, мой...
– Мама сказала, можно и не мыть. Всё равно ее в больницу заберут.
– Маму? – Татьяна растерялась от такого поворота, – Ну, а ты с кем?
Девочка опустила голову, мыла посуду и молчала.
– Ладно, – Татьяна уж поняла, что суется не в свои дела, – А я сейчас маму чаем напою, да и схожу в магазин -то. Сварим чё-нить. Я ведь тоже проголодалась.
Но Татьяна уйти ей не дала, схватила за рукав кофты, поднялась на диване. Глаза лихорадочные.
– Как Вас?
– Татьяна Егоровна.
– Точно. Хорошо там у вас?
– Где?
– В деревне? Баня есть, да?
– Есть. Как же без нее? Оль, я в магазин...
– Погодите. Закурить дайте.
– Да и так дохаешь, какое... Болеешь ведь! – перешла на "ты" от избытка жалости, – Аня вон сказала – в больницу надо?
– Дайте! – требовала, и Татьяна протянула ей пачку и спички с тумбочки.
Руки Ольги дрожали, но как только закурила, прикрыла глаза, расслабилась и заговорила уже спокойно.
– Дверь закройте, пожалуйста.
Татьяна встала, закрыла дверь. Очень хотелось накормить девочку, пойти в магазин. Ждёт ведь ребенок.
– Не хочу, чтоб Анька слышала, – продолжила Ольга, – Татьяна Егоровна, а ведь я вас ждала.
– Меня?
– Ну, Вас или Настю. Дочку Вашу.
– Сноху...
– Да? Я думала она Ваша дочь. Но это не важно. Я ждала... Я на чудо надеялась. И вот... , – она помахала папиросой, как будто Татьяна должна была всё понять.
И Татьяна, кажется, поняла – помощь ей нужна, болеет она.
– Я на пару дней только остаться могу, Оль. Настя забеспокоится. Она ведь не знает, что тут я. Думает, что к тетке своей поехала.
– Езжайте, – вдруг сказала она, – Зачем пару дней? Сегодня и езжайте. Кх кх... Только Аню заберите с собой, – она подняла на нее запавшие свои бесцветные глаза, глянула так, что Татьяна перестала дышать, – Пожалуйста.
– Аню? – Татьяна ещё совсем не поняла о чем ее просят, – Как это – забрать?
Ольга закрыла глаза, помолчала.
– Я скоро к Мише пойду. Думала опережу его, а он вот обхитрил. Видать, добивался, чтоб стала я другой.
– Как это – к Мише?
– Болею, немного осталось. Лёгкие у меня – рак, метастазы. А у Аньки нет никого, кроме нас с Мишей. Кх кх..., – затянулась, – А у нас – никого, кроме вас. В детдом ее заберут. Говорила ж ему дураку – нельзя нам детей.
– Ох ты, Господи! – Татьяна схватилась за грудь.
– Вот курю, – показала папиросу, – И дышу. А если не курить, так вообще дышать не могу.
– А ты как же? Как же ты-то одна? – ахала Татьяна.
– А я вас провожу, да и в больницу. Там врач у меня хороший.
– Господи, Оленька, как же это так! – запричитала Татьяна.
Ольга морщилась.
– Ох, вот только не начинайте кудахтать. Не надо. Всё нормально. Если Аню заберёте, пообещаете, что в детдом не отдадите, так и спокойно мне будет. Я и бумагу приготовила. Только имя вписать. А я легко уйду. К Мишке же... Видать, так судьба распорядилась: одной бабе детей его растить, другую – с собой берет. И непонятно, кому легче.
Но не вздыхать и клохтать, не пускать слезу, по деревенской привычке, у Татьяны не получалось. Она ещё долго не могла прийти в себя.
И Ольга ее не оговаривала, ждала, когда осознает та всё и примет. Смотрела, чуть наклонив голову.
– Вот что, родная, – когда и с чего стала Ольга родной, не понятно, но так уж устроена русская бабья душа – жалеть того, кто заслуживает жалости, – Увезут тебя в больницу, тогда и мы... А в квартиру-то кого?
Ольге было все равно. Решили позвать в квартиру Клаву. Чего ей в подвале сыром ютиться? Пусть пока живёт.
В магазин все же Татьяна сходила вместе с Аней. Ничего она уж в этих городских магазинах не понимала. Аня помогала. Собрали и маму в больницу кое-как, и себе – в дорогу поесть купили.
Татьяна пошла говорить с Клавдией.
– Ну, что, Анют, – взяла дочку за плечо Ольга, – Будь с бабой Таней, с тетей Настей. Расскажут они тебе всё. Ты только никого не вини, ладно? Впрочем, в отца ты, не умеешь винить.
Ольга сняла со стены портрет Михаила, вытерла рукой, протянула дочке.
– Береги. Отец твой. Так любил он тебя.
– Мама, а ты? – бросилась к матери Аня, заплакала.
– А я лечиться поеду. Надолго, наверное. Не плачь. Знаешь, как отец эту деревню любил. Приезжал – как будто сто лет с плеч долой.
Пришла Клавдия, кивала, обещала за квартирой присматривать, коммуналку оплачивать. Благодарила.
Ольга передала Татьяне документы, письма для дочки. Попросила передать, когда умрет – первое, а второе, когда Клавдия сама решит. Татьяна плакала и плакала.
– Да хватит уже слезы лить! Надоела! – хриплым голосом буркнула Ольга.
И это подействовало. Татьяна взяла себя в руки, засобиралась уже по-другому, по-деловому. И верно, ребенка ведь доверяют, а она расквасилась совсем.
Машину вызвала сама Ольга. Приехал какой-то ее знакомый, выводил под руки. Сама она уже с лестницы бы не спустилась. Заехали в банк, опять Ольга чуть ли не носили. Вручила она Татьяне довольно приличную сумму денег.
Ольга держалась молодцом. Даже шутила.
Высадили Татьяну и Аню у вокзала. Ольга скупо обняла дочь и подтолкнула.
– Ну, хватит, хватит. Беги уже, – отвернулась и даже не смотрела на них, когда машина отъезжала.
А Татьяна вдыхала грудью глубоко, набирала в лёгкие теплый весенний воздух. Дабы держаться, дабы довести ребенка до родного Ефремова, сохранить немалые деньги.
И поплелись они с тяжёлыми сумками к зданию вокзала.
И как там встретят их дома?
***