Вечером того же дня, когда над Заречьем опустились февральские сумерки, Глафира и Марья сидели на кухне, пили чай с вареньем и строили планы.
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/aahqWC-Sm2xWoIff
— Завтра с утра поедем к Тоське, — говорила Глафира. — Я Макарыча попрошу, он нас подбросит до остановки, а там – на автобусе. Всё лучше, чем пешком до автобуса четыре километра топать.
— Не удобно человека просить…
— Ничего, он мужик добрый, не откажет. Тем более, я ему наливочки дать пообещала…
— А как же дорога? — волновалась Марья. — Вдруг на автобусе застрянем?
— Не должны, — успокоила Глафира. — Метель вроде утихла, должны доехать.
— Глаша, — Марья помялась. — А может, мне Павлу весточку послать? Вдруг он всё-таки волнуется? Вдруг ищет меня?
Глафира посмотрела на неё долгим взглядом.
— Марья, ты сама-то подумай: он тебя из дома выгнал. Сказал, чтобы не возвращалась, если к Тосе пойдёшь. А ты переживаешь. Может, хватит за него переживать? Пусть сам о себе думает.
— Тяжело, Глаша. Привычка. Двадцать лет…
— Понимаю, - резко перебила Глафира. – Но ты сейчас о себе думай. О Тосе. О внуке. А Павел если захочет — сам тебя найдёт. Он неглупый, наверняка догадался, где ты.
Марья вздохнула, но спорить не стала.
Они легли спать рано, утомлённые долгим днём. Глафира долго ворочалась, прислушиваясь к завыванию ветра за окном, потом ветер стих, и в тишине слышно было только, как потрескивают дрова в печке да как где-то вдалеке воет собака.
«Нехорошо это, - покачала головой Глафира. – Собака воет – к покойнику. Как бы кто в нашей деревне не преставился…»
Она перекрестилась на тёмные иконы в углу, прошептала молитву за Тосю, за малыша, за Марью, за себя, и заснула с лёгким сердцем.
Завтра будет новый день. И в этом новом дне обязательно будет что-то хорошее. Обязательно.
Утро встретило ясным морозным небом и хрустящим под ногами снегом. Глафира сбегала к Макарычу, договорилась.
— Макарыч, я тебе аж пять бутылок настойки дам! – сказала она шёпотом, чтобы не слышала его жена. – Настойка на травах. Как ты любишь.
Макарыч расплылся в широкой улыбке, потирая руки.
— На травах – это вещь! Неси, Глафирушка! Я бутылочки сначала в тракторе припрячу, а как жёнушка моя сварливая уйдёт куда-нибудь, так перепрячу в доме. Есть у меня надёжное местечко, где жена никогда не найдёт.
— Ну, это уж дело твоё, - махнула рукой Глафира. – Нам бы через полтора часа выехать, чтобы на автобус успеть.
— Через полтора часа – я как штык у твоей калитки! – отрапортовал мужик.
— Что это ты зачастила к нам, Глафира? – вышла из комнаты его жена и окинула гостью взглядом с ног до головы.
— А что такого, Татьяна? Мы же соседи, вот, пришла мужа твоего просить, чтобы до остановки он меня подбросил, в райцентр мне надо, племянницу мою в роддоме навестить.
— Слышала я, что родила твоя племянница…
— Да, мальчонку родила! Богатыря! Четыре двести! – похвалилась Глафира. – Серёжей назвала.
Татьяна ничего не ответила, только скривила губы. Она, как и многие в деревне, осуждала Тосю.
— Ты только гляди, муженька моего ничем спиртным не угощай, - предупредила Татьяна после паузы. – А то ему только дай волю – вмиг налижется.
— Да ты что, Танюша? – запротестовал муж. – Когда ты меня в последний раз пьяным-то видела?
— Если бы я тебе позволяла, ты бы хоть каждый день в пьяном виде ходил. Глаз да глаз за тобой…
— А ты, Глафира, - перевела она на неё напряжённый взгляд, - если хочешь отблагодарить моего муженька за его труды, так лучше вареньица малинового дай. А то у нас запасы к концу подошли, что-то всю эту зиму я хворала.
— Дам я вареньица, дам…
— И от яичек я бы не отказалась, что-то курочки мои плохо несутся. Холодно, видать, им в сарае, а у муженька моего, как обычно, руки не доходят утеплить курятник.
— Танюша, ну, право, времени у меня совсем нет курятником заниматься! – прижал руки к груди Макарыч.
— Конечно, для себя сделать – так времени нет! А вот соседок развозить туда-сюда – на это у тебя времени хоть отбавляй! – заорала жена.
Глафире стало неудобно, она почувствовала себя причиной ссоры между супругами.
— Макарыч, - сказала она. – Не надо, мы сами до остановки дойдём…
Макарыч хотел возразить, но, наткнувшись на испепеляющий взгляд жены, только слегка кивнул головой.
— Ладно, Глафира, извиняй, — только и выдавил он, пряча глаза. — Сам понимаешь, семейное...
— Понимаю, — сухо ответила Глафира и, не прощаясь, вышла в сени.
Морозный воздух обжёг лицо, когда она выскочила на крыльцо. Остановилась, перевела дух. В голове кипела злость — не столько на Татьяну, сколько на себя: надо же было так глупо попасться, прийти при сварливой бабе договариваться. Теперь и Макарычу разнос будет, и им с Марьей топать четыре километра по сугробам.
Дома её встретила встревоженная Марья.
— Ну что? Отвезёт нас твой сосед?
— Нет, Марья, там ему жена скандал устроила. Собирайся скорее, не то опоздаем мы на автобус.
— Глаш, я же говорила — неудобно людей просить...
— Да, нехорошо с Макарычем вышло… Но ничего, отобьётся он от жёнушки своей, не впервой ему с ней скандалить.
Они оделись потеплее, взяли гостинцы для Тоси. Дорога до трассы оказалась труднее, чем думалось. Снег был обманчив, местами приходилось проваливаться выше колена, обходя сугробы. Глафира шагала бодро, то и дело оборачиваясь на отстающую Марью.
— Ты чего плетёшься, как сонная муха? — покрикивала она. — Шевелись, замёрзнешь!
— Иду, Глаш, иду... — Марья останавливалась, переводила дух, смотрела на бескрайние заснеженные поля. — Красота-то какая! Глянь, снег как алмазы сверкает. А небо-то, небо — синее-синее.
Глафира тоже остановилась, прищурилась. Вздохнула полной грудью.
— Да, красота. Настоящая благодать! Ладно, некогда нам стоять и разговоры разговаривать. Идти надо.
— Глаша, давай ещё хотя бы минуточку постоим, запыхалась я совсем.
— Эх, что же ты, Марья – моложе меня, а уже запыхалась?
— Ты привычная, видать, по таким сугробам ходить, а я – нет. Из нашего Подгорного проще выбраться, чем из твоего Заречья… - сказала Марья и осеклась, вспомнив, что оставила в Подгорном мужа.
— Идём, Марья, идём, - поторопила её Глафира. – Мы больше половины пути прошли. Сядем в автобус, там и отдохнёшь.
Марья собрала остатки сил и двинулась вслед за Глафирой.
— Ох, тяжело-то как... Ноги будто чугунные, - бормотала Марья.
— Марья, ты иди молча, не то запыхаешься ещё пуще, - обернулась к ней спутница.
Они прошли ещё с полкилометра. Дорога пошла через небольшой перелесок, где ветер намёл особенно глубокие сугробы. Глафира ловко огибала их, ступая туда, где наст был покрепче. Марья же, не зная особенностей местности, то и дело проваливалась, чертыхаясь и хватаясь за подол тулупа.
— Глаш! — окликнула она, когда в очередной раз ушла в снег почти по пояс. — Погоди ты! У меня валенок застрял, вытащить не могу!
— Ох, Марья! Да что ж ты по моим следам-то не идёшь? – крикнула, не оборачиваясь Глафира.
— Не могу я идти по твоим следам, Глаша. Уж слишком широко ты шагаешь.
Глафира обернулась, всплеснула руками, но, увидев беспомощное лицо Марьи, сменила гнев на милость. Вернулась, ухватила Марью за руку и с силой выдернула из снежной ловушки, да так, что та упала на живот, лицом вниз.
— Эх ты, горе луковое! — покачала головой Глафира, отряхивая Марью. — Вся в снегу. Снег-то, небось, и под тулуп забрался?
— Забрался… Глаш, а сколько нам ещё?
— Да почти пришли. Вон за тем поворотом трасса должна быть. Там до остановки рукой подать.
Они выбрались из перелеска и действительно увидели вдалеке отчётливую колею. Глафира прибавила шагу, Марья ковыляла следом, молясь только об одном — дойти.
Наконец они выбрались на трассу. Остановка — старый ржавый автобусный павильон с разбитым стеклом — виднелась метрах в трёхстах. Глафира перевела дух, поправила съехавший набок платок и полезла в карман за часами.
— Ровно десять, — объявила она. — Автобус в десять ноль-пять. Успели, Марья, успели!
Марья, услышав это, воспряла духом и даже прибавила ходу, несмотря на гудящие ноги. Они почти бежали вдоль трассы, когда Глафира вдруг резко остановилась и уставилась вдаль.
— Марья, — голос её дрогнул. — Смотри.
Вдалеке, за изгибом дороги, виднелся жёлтый «Пазик». Он шёл быстро, ровно, не сбавляя хода.
— Опоздали, — выдохнула она, чувствуя, как внутри всё опускается. — Как же он прошёл-то? Ведь только десять!
Глафира ещё раз взглянула на часы, потрясла их, послушала.
— Часы стоят, Марья… Видать, когда я тебя из сугроба вытаскивала, остановились они, - опустила руки Глафира. – Да что ж ты будешь делать-то? – выругалась она. – Следующий автобус только через четыре часа, но если мы на нём поедем, то из города вернуться нам уже будет не на чем…
— Что же делать, Глаша?
— Если бы мне самой знать, что делать… - хлопнула себя по лбу Глафира. – Мы вчера у Тоськи не были, сегодня обещались… Она ведь нас ждёт. Небось тревожиться будет, если мы не приедем. Подумает, что мы про неё позабыли.
— Как же позабыли-то? Я ведь только о ней и думаю. О ней и о Серёже. Даже о Паше так не думаю, как о них…
— Паша, Паша! – фыркнула Глафира. – И нечего о нём думать, не заслужил он…
Глафира стояла молча, сжав губы в тонкую нитку. Потом вдруг развернулась и зашагала к остановке.
— Ты куда? — крикнула Марья.
— На остановку, — бросила та через плечо. — Не стоять же посреди дороги. Сядем, подумаем.
Они добрели до павильона. Снега на скамейке было много, пришлось смахивать его рукавицами. Сели. Ветер неприятно задувал в разбитое стекло.
— Может, повезёт нам, попутка какая-нибудь до райцентра пойдёт? — робко предположила Марья.
— Ага, — усмехнулась Глафира. — В наших краях машин днём с огнём не сыщешь. Тут либо автобус, либо лошадка. Но на лошадках редко отсюда в райцентр ездят, только по окрестным деревням катаются.
— Это я виновата, - в глазах Марьи появились слёзы. – Слишком медленно я шла, слишком часто останавливалась, чтобы передохнуть.
— Не вини себя, Марья, от этого ушедший автобус назад не вернётся.
Марья тяжело вздохнула, уткнулась лицом в воротник тулупа. Молчали долго. Потом Глафира хлопнула себя по коленям.
— Ладно. Нечего раскисать. Давай ещё немного подождём, вдруг случится чудо, и кто-нибудь нас подхватит. Если не уедем, значит, обратно домой побредём.
— Обратно?! — ужаснулась Марья. — Глаша, я эти четыре километра обратно не пройду. Ноги меня и так не слушаются.
— Ничего, посидим немного, передохнёшь – и в путь. Обратно медленнее пойдём, торопиться нам некуда.
Для Марьи это было слабым утешением, она продолжала корить себя за нерасторопность.
Они сидели, прижимаясь друг к другу, чтобы хоть как-то согреться. Ветер выл в разбитое стекло, поднимал снежную крупу с дороги и бросал им в лица. Глафира достала из сумки пирожки с капустой, которые напекла с утра для Тоси.
— На, подкрепись. Мёрзнуть легче на сытый желудок.
Марья взяла, откусила маленький кусочек, прожевала без аппетита.
— Завтра, небось, Тоську выписать должны, - сказала она.
— Ох, только бы выписали! Хочется поскорее на Серёжу глянуть!
Тося тем временем, покормив сына, ждала визита матери и тётки. Она предполагала, что с минуты на минуту в палату войдёт нянечка и скажет: «Волкова, к тебе пришли, спускайся вниз!»
Когда на часах было 11:50, Тося занервничала. «Где же они? Почему так долго? Уже приехать должны. Неужели автобус застрял где-то по дороге?»
Тося и подумать не могла, что мать с тёткой опоздали на автобус, зато сейчас к роддому приближается другой визитёр.
— Волкова, на выход! – заглянула в палату нянечка. – Тебя внизу ожидают.
— Ну, наконец-то! – обрадовалась Тося и выпорхнула из палаты.
