После «Московской саги» надо, конечно, обязательно вспомнить и «Дети Арбата». Трилогию Рыбакова я прочитала еще подростком в каких-то литературных журналах – далеко не все, разумеется, поняв, но весьма впечатлившись откровенностью современной прозы. Самым странным мне в то время казалось (но, видимо, так и было задумано), что люди, совершенно беспрецедентным образом обретшие взаимные чувства, почему-то не могут быть вместе.
Ну пардон, там же никакого Анатоля Курагина или там отсутствия приданого и всяких таких существенных препятствий нет. Зачем тогда все эти бесконечные скитания вокруг да около, эти связи и сожительства с совершенно случайными людьми? Вы уже выиграли в лотерею – и вместо того, чтобы ехать в кабриолете по французской Ривьере, сидите в облупившемся от времени и непогоды сарае и пытаетесь починить ни на что уже не годные рыбачьи снасти.
Конечно, позже, узнав об истории и литературе гораздо больше, когда я вернулась к роману, поняла его жестокий и неумолимый смысл. Мало того, поняла, и почему Бродский назвал трилогию Рыбакова «макулатурой». Разумеется, в представлении поэта основную идею романа можно было изложить намного компактнее, проще, изящнее. Так, к слову, в свое время и Набоков измывался над романом Пастернака, то и дело проходясь по нему с издевательским «доктором Мертваго». Ну, милые бранятся – только тешатся, а мы, с высоты уже довольно внушительного отрезка времени и обремененные всеми знаниями этого мира в причудливых упаковках метамодерна, понимаем главное. У любого автора есть право на выбор своей формы и своего художественного языка для выражения той или иной своей идеи. Вот Рыбаков выбрал такое – и спасибо ему большое за это.
Во-первых, трилогия читается намного легче, чем тот же роман Аксенова – и из-за языка, и из-за более компактного временного отрезка, и из-за относительно небольшого количества сюжетных линий. То есть мы сразу плюсуем читателей, благодарных за такую форму и, как следствие, лояльных к мыслям автора. Во-вторых, сюда же добавляем читателей, которым интереснее наблюдать за компанией соседей-ровесников, чем за историей семьи в нескольких поколениях. Первое, к слову, вообще в мировой литературе реже встречается и уже поэтому для кого-то может быть интереснее.
В-третьих, мы наблюдаем все те же проявления плохого и хорошего в людях, все те же компромиссы с совестью и переходы на сторону зла, которые никого не спасли, все то же медленное и плавное уничтожение человеческого в людях, что и в других хороших книгах на ту же тему. Но при этом нам даются намного более жесткие исходные данные, намного меньше оправданий для тех, кто выбрал злодейство способом своего существования. И выбор хорошего человека остаться хорошим становится намного более ценным, отчетливым и важным. Остаться нормальным, порядочным человеком у Рыбакова гораздо труднее, чем у Аксенова, где и родные стены помогают, и тем эта порядочность драгоценнее.
Сериал, разумеется, много критиковали за отступления от сюжета, за цвет волос Вари, за несколько удивленное присутствие в кадре отдельных второстепенных персонажей, которые словно не понимают, что они тут делают и как сюда попали. Но вместе со всем этим он остается очень достойной экранизацией, которая несет прозу Рыбакова плавно, как река, и выносит все в то же море все того же всем известного смысла. И Цыганов, и Хаматова, и Страхов, и Оболдина, и, конечно, Максим Суханов были явно взяты режиссером на свой риск, и он не прогадал. Очень смело – гораздо смелее, чем создатели сериала по «Московской саге» - здесь работают с локациями. И вот эта вся бесконечная рыбаковская страна (а не только Москва), истекающая из Арбата на все стороны света, здесь видна, понятна, отчетлива и объяснима.
Если у Аксенова расстояние между людьми оценивалось почти исключительно ментально, то у Рыбакова физическое расстояние, физическая разлука становится едва ли не главной бедой. Нет никакой бездны между людьми, оказавшимися рядом после долгой насильственной разлуки, как нет и незримой, на крыльях весенних ласточек переносимой близости за тридевять земель. Здесь расстояние буквально ранит и рушит, крушит и ломает все, до чего оно может дотянуться. Как мы знаем, именно с расстоянием страны у главного злодея получалось работать лучше всего – оно его верный помощник и основное подспорье во всех его злодеяниях.
Можем ли мы упрекать героев, что это неумолимое расстояние сокрушило и сломало их самих? Можно, если захотим поупражняться в виктимблейминге. Правда же заключается в том, что ни Саша, ни Варя в своих злоключениях совершенно не виноваты – как не виноват любой муравьишка, спешащий по своим делам, которого вдруг решили раздавить сапогом.
Их трогательные, порой просто отчаянные попытки сохранить тот свет, который однажды на них взаимно пролился друг от друга, возможно, не всегда вызывают восхищение, но уважение и сочувствие – так точно. Да, мы не уверены, что у них бы все получилось на счастье и долгие дни. Ну так и они не уверены – но ведь им даже не дали попробовать. Можно, разумеется, причитать, что этот незавершенный гештальт не идет ни в какое сравнение с трагедиями других людей и семей, практически полностью уничтоженных силами огромного и жестокого зла. Но если мы так сделаем, если начнем сравнивать одну трагедию с другой и соединять их в соревнованиях за степень трагичности друг друга, если мы сможем так легко и просто обесценить отдельную частную трагедию – то в чем же мы тогда этого зла лучше?