Дарья Десса. Авторские рассказы
Царь Двора
Эту историю рассказал папин друг детства дядя Серёжа Малафеев на каком-то семейном торжестве. Кажется, на папином дне рождения, когда все наелись и напились настолько, что внутрь больше ничего не протиснется, а разговоры стали теми самыми, долгими и неспешными, которые запоминаются на всю жизнь. Дядя Серёжа, вообще-то, человек немногословный. Он из тех людей, кто молчит-молчит, а потом скажет одну фразу, и все за столом покатятся. Если бы он родился лет так на тридцать позже, то мог бы вполне стать автором выступлений для стендап-комиков. В тот же вечер он просто раздобрился и рассказал целую историю. Мы слушали, не перебивая.
***
Жара в том году стояла такая, что асфальт в городе плавился, как позабывая ириска в кармане школьника. Именно поэтому приглашение погостить у дальней сельской родни – у троюродной тётки Нины Васильевны в деревушке с поэтическим названием Кукуевка – показалось Серёже Малафееву настоящим спасением.
Тамошняя природа обещала тень развесистых деревьев, холодную колодезную воду, запах трав, купание в чистейшей речке, парилку в бане с веничками и полное отсутствие городских заморочек. Так оно и вышло. Десять дней пролетели, как один долгий счастливый сон: парное молоко по утрам, рыбалка на зорьке, вечерние посиделки на лавочке, неторопливые разговоры ни о чём – и обо всём сразу.
Серёжа знал, что Кукуевка – место прекрасное. Но тем летом даже не подозревал, насколько. Ощущение у него было такое, словно в древнерусской сказке побывал, разве что с Ильёй Муромцем не повстречался. Но всё прекрасное когда-нибудь заканчивается. Наступил день отъезда. Нина Васильевна, женщина монументальная и хозяйственная, как советский плакат о колхозных достижениях, ещё с вечера начала собирать гостинцы.
Процесс этот носил все признаки серьёзной военной операции: на столе выстраивались банки с вареньем – клубничным, смородиновым, крыжовенным; рядом с ними занимали позиции солёные огурцы, маринованные помидоры, квашеная капуста с клюквой, грибное ассорти, мёд в трёхлитровой банке и ещё какие-то стратегические запасы, назначение которых Серёжа так и не успел установить.
К полуночи на полу красовалось три баула и два пакета. Серёжа смотрел на это великолепие с уважением и лёгким ужасом: всё это предстояло дотащить до поезда, потом через весь вагон до своего места, далее от вокзала до станции метро, после опять вагон и потом ещё квартал пешком. Можно было бы, конечно, попробовать нанять такси для перевозки, но прикинув, Малафеев понял, это влетит ему в страшную астрономическую сумму. Спорить же с Ниной Васильевной на предмет не брать это всё было занятием бесперспективным – Серёжа это знал и даже пробовать не собирался.
Утром, когда он уже попрощался, расцеловался и мысленно распределил, в какой руке нести какой баул, Нина Васильевна хлопнула себя по лбу и сказала:
– Ой, племяш, главное-то я чуть не забыла!
Она удалилась куда-то во двор и вернулась с видом человека, преподносящего бриллиантовую корону. В руках у неё была деревянная клетка, внутри которой с важнейшим видом восседала птица. То был гусь, но не простой, а эпический, легенда Кукуевки, которую, судя по телосложению, щедро ежедневно кормили богатырской кашей и холили не хуже племенного жеребца. Белый, как первый снег, с оранжевым клювом и глазами, в которых читалось спокойное превосходство особи, знающей себе цену. Весу в нём было килограммов семь, а то и все восемь.
– Это тебе, – торжественно объявила Нина Васильевна. – Красавец наш. Ты доедешь, будешь растить, а под новый год чик! И вот тебе мясо для праздника. Никакой химии, никаких антибиотиков, всё своё, деревенское.
Серёжа и гусь обменялись строгими взглядами. Пауза затянулась.
– Нина Васильевна, – осторожно начал Малафеев, – а нельзя ли его... заранее?..
– Да ты что! – Нина Васильевна замахала руками, словно он предложил нечто неприличное. – В такую жару? До города не довезёшь, протухнет. А так – живой, свежий, доберётесь вместе. Клетка крепкая, не беспокойся, никуда он не денется.
Возражать было бессмысленно.
***
Поезд отходил в час дня. На перрон Серёжа прибыл за полчаса – трёхколёсная тележка, которую одолжила всё та же Нина Васильевна, вихляла и норовила съехать в сторону при каждом порыве ветра. Гусь в клетке покачивался с достоинством, как адмирал на мостике в лёгкий шторм.
В вагоне было людно, жарко и пахло пирожками, жареными на подсолнечном масле и варёными яйцами и курицей. Соседи по купе – семейная пара средних лет и командировочный мужчина – уставились на клетку с одинаковым выражением человека, приготовившегося к испытанию.
– Это у вас… гусь? – спросила женщина.
– Он самый, – подтвердил Серёжа.
– Живой?
– Разумеется живой.
Командировочный медленно и опасливо убрал ноутбук, который в этот момент доставал из чемодана, видимо, решив поработать во время пути.
Первые полчаса ехали молча, привыкая к соседству. Потом гусь, видимо решив, что инкогнито сохранять незачем, вытянул шею и издал долгое, гулкое, торжественное «Га-а-а», которое было слышно, по всей видимости, в соседних двух вагонах.
Через три минуты к купе начали подтягиваться дети. Их было много – поезд вёз какую-то детскую группу, то ли из лагеря, то ли на экскурсию, Серёжа так и не разобрался. Ребятишки облепили клетку плотным слоем, как мухи – банку с вареньем, и принялись совать в прутья всё, что было под рукой: печенье, хлеб, кусочки сыра, конфеты и почему-то огрызок карандаша. Гусь принимал подношения с монаршим достоинством, выбирая, что брать, а что игнорировать. Карандаш он проигнорировал – и правильно сделал.
Серёжа убирал за гусем, объяснял детям, что птицу нельзя кормить шоколадом, отвечал на вопросы о том, как его зовут («Никак, это гусь»), женат ли он («Это гусь, не человек»), и почему он такой большой («Хорошо питался»). К вечеру Серёжа знал по именам всех детей экскурсионной группы и лично познакомился с тремя воспитательницами.
Ночью, когда вагон затих и за окном неслась тёмная равнина в редких огнях, Серёжа лежал на верхней полке и смотрел в потолок. Снизу доносилось ровное сопение гуся – оказывается, птицы тоже сопят во сне, это было новостью. Поезд покачивался, стучали колёса на стыках рельсов, и в этом убаюкивающем ритме Серёжа вдруг поймал себя на мысли странной и неожиданной.
Он не мог его зарезать. Мысль была абсурдная, парень это понимал, ведь что такое гусь для любого городского жителя, если он не законченный веган? Правильно – еда. Нина Васильевна верно заметила: деревенское, свежее, без химии. Серёжа тоже, знаете ли, взрослый человек, не сентиментальная институтка. И всё же. Этот конкретный гусь проехал с ним полдня, спал рядом, ел из его рук (Серёжа в итоге тоже его кормил – куда деваться), смотрел на него своими янтарными глазами с выражением, которое трудно было назвать птичьим. В нём было что-то почти человеческое. Что-то достойное.
Утром Серёжа с гусем снова обменялись взглядами. В этот момент произошло нечто, изменившее судьбу обоих. Гордый птиц посмотрел на нового хозяина с точкой и сунул голову под крыло, словно предчувствуя грядущую судьбу. Малафеев достал смартфон и поинтересовался, что означает такой жест у гусей. Оказалось, так они выражают свою печаль.
– Бог с тобой, – сказал Серёжа ему вполголоса. – Живи. Ну в этом случае надо тебе придумать какое-то имя. Как бы тебя назвать? – Он снова полез в интернет и спустя пару минут широко улыбнулся. Слышь, гусь, я буду звать тебя Бонапартом. Сокращенно Боня.
***
Жена встретила их на пороге. Увидела Серёжу с баулами и клеткой, в которой сидело белое пернатое величество, и спросила тоном человека, который уже смирился с тем, что жизнь преподносит сюрпризы:
– Это что?
– Не что, а кто. Гусь по имени Бонапарт. Можно просто Боня.
– Гусь, значит, – подняла жена идеальной формы брови.
– Нина Васильевна дала. В подарок.
– И что с ним делать?
Серёжа помолчал секунду.
– Жить, – сказал он. – Будем жить вместе.
Жена с гусем, как и прежде её муж, обменялись заинтересованными взглядами. По всей видимости, что-то во взоре птицы убедило молодую женщину, потому что она вздохнула, открыла дверь пошире и сказала:
– Ну заходите, коль пришли.
***
Бонапарт оказался птицей умной, характерной и обладающей выраженным чувством собственного достоинства. Он быстро освоил квартиру, определил, где его миска, где лежанка (в углу прихожей, на куске старого пальто, уложенного на дно коробки, и установил жёсткий порядок кормления: дважды в день, без опозданий, иначе – гневное «га-га» и щипок за лодыжку.
Гулять его выводили на поводке – специальном, купленном в зоомагазине, где продавщица долго переспрашивала: «Это для кого? Для гуся? Серьёзно?» – и в итоге подобрала шлейку для крупных кошек. Аркадий принял её с достоинством и на улице держался так, словно выгуливал не гуся, а эксклюзивного представителя очень редкой породы королевских птиц.
Соседи поначалу реагировали по-разному. Бабушки у подъезда таращили глаза и крестились. Дети бежали гладить. Деловые мужчины делали вид, что не замечают. Но очень быстро – недели через две – Боня стал такой же привычной частью дворового пейзажа, как старая сирень у третьего подъезда или ржавеющий «Запорожец» у гаражей, который не двигался с места уже лет десять.
Птицу перестали замечать. Она вошла в жизнь двора тихо и неотвратимо, как всё настоящее. Он Бонапарт этим был вполне доволен. Как и у прежней хозяйки, двор всецело принадлежал ему.
***
И вот тут начинается самое главное. На третьем этаже в соседнем подъезде жил Николай Петрович – человек тихий, пенсионного возраста, разводивший на балконе помидоры и читавший новости на планшете в одно и то же время каждое утро. Вместе с ним в однокомнатной квартире жил дог далматинской породы – огромный, весь покрытый бело-черными пятнами и ростом, который в стойке на задних лапах превышал человеческий на голову, а то и целых две. Кличка у него была звучная – Цезарь.
Несмотря на внушительные размеры и огромную пасть и крупные лапы, далматин был животным добрым. Это важно уточнить. Он никого не обижал, на других собак не бросался, детей не пугал и в целом вёл себя как джентльмен, случайно родившийся в собачьем теле. Но во дворе он царил – это было очевидно всем, включая самого Цезаря. Когда появлялся, маленькие собачки вежливо отходили в сторонку. Коты меняли маршруты. Голуби и воробьи взлетали на всякий случай.
С Бонапартом Цезарь никогда не пересекались. По какому-то счастливому стечению обстоятельств Николай Петрович выгуливал пса утром и вечером, гусь же предпочитал послеполуденные прогулки. Два властелина двора существовали в параллельных мирах, не подозревая друг о друге.
До определенного момента.
Николай Петрович в тот день задержался – поликлиника, аптека, что-то ещё. Вышел во двор в непривычное время, около трёх. Цезарь деловито обнюхивал кусты у дальнего забора и периодически задирал лапу, чтобы обозначить границы своих владений, Николай Петрович медленно шёл следом, думая о своём.
И тут за угол дома вышел Бонапарт. Он шёл, как всегда, – важно, чуть переваливаясь, высоко подняв оранжевый клюв. Серёжа тащился следом, держа поводок и жмурясь от солнца. Картина была мирная и даже идиллическая.
Цезарь поднял голову. Потом замер. Затем Бонапарт его увидел, и произошло то, что, по всей видимости, было древним гусиным инстинктом, доставшимся от предков, которые охраняли Капитолий и гнали галлов. Здесь всё просто: гуси впервые прославились в Древнем Риме, далматинов вывели в Галлии. Вечное противостояние патрициев и дикарей.
Бонапарт расставил крылья. Оба крыла – во всю ширь, на добрых полметра в каждую сторону. Вытянул шею. Открыл клюв. Издал звук – не обычное своё «га-га», а нечто совершенно иное: низкое, угрожающее, утробное шипение, от которого, если честно, даже Серёжа на секунду поёжился.
Цезарь смотрел на это явление. Потом что-то в глубине его большой добросердечной собачьей души сломалось. То, что произошло дальше, Малафеев описывал с трудом – не потому что не помнил, а потому что каждый раз начинал смеяться на середине. Цезарь – гигант-далматин, гроза двора, породистый дог ростом с телёнка – медленно осел на задние лапы. Потом из него непроизвольно вывалилось то, что выходит из многих живых существ в момент крайнего потрясения.
Испытав страшный позор и жуткий страх, он развернулся. Поводок натянулся, дёрнулся и вылетел из рук Николая Петровича. Цезарь, поскуливая тонко и жалобно, как щенок, которого незаслуженно пнули под зад, понёсся через двор и скрылся в подъезде. Дверь за ним захлопнулась.
Во дворе воцарилась тишина. Николай Петрович с широко раскрытыми глазами смотрел на Бонапарта. Тот неспешно сложил крылья, огляделся и неторопливо, с полным сознанием абсолютной победы, одержанной над язычниками, двинулся дальше – туда, куда собирался идти изначально.
Серёжа следовал за ним с поводком в руке и чувствовал нечто похожее на гордость.
***
После этого дня всё окончательно встало на свои места. Цезарь при встрече с Бонапартом вежливо уступал дорогу и старательно смотрел в сторону – с видом живого существа, которое всё помнит, но предпочитает не вспоминать вслух, потому что стыдобища-то какая! Остальные обитатели двора и без того давно признали верховенство белой птицы.
Бонапарт прожил долгую жизнь и упокоился в парке в естественном (то есть не жареном) виде, умерев от старости. Уже много лет спустя, когда дядя Серёжа рассказывал эту историю за праздничным столом, он неизменно заканчивал её одинаково:
– Я ни разу не пожалел. Ни об одном дне, – и было в его голосе что-то такое, что все за столом невольно проникались уважением к гордой птице с императорской фамилией.