Не родись красивой 133
Через месяц Оле выдали первую зарплату.
Двадцать четыре рубля легли в ладонь. Ольга смотрела на них, словно боялась, что сейчас у неё отнимут, скажут, что ошибка, что это не ей. Но деньги оставались с ней. Заработанные. Выстраданные. И от этой простой мысли у неё вдруг стало на душе светло.
— Гляди-ка, Ольга-то у нас улыбаться может! — поддели её доярки.
— Деньги-то спрячь подальше! — тут же шепнула Антонина, подойдя ближе. — Да домой беги скорей. Сегодня получка — народ всякий шастает. Прижмут где в переулке, и не заметишь, как денег лишишься.
Домой Оля влетела раскрасневшаяся, запыхавшаяся, с тем сиянием в глазах, которого баба Арина у неё ещё не видела.
— Ты чего это такая? — только и успела спросить старуха.
Ольга подошла к столу, вынула деньги и положила их перед хозяйкой.
— Вот, — сказала она, и голос у неё дрогнул от радости. — Теперь мы богаты.
Баба Арина сначала посмотрела на купюры, потом на Ольгу, потом снова на деньги. Медленно перекрестилась.
— Слава тебе, Господи... — проговорила она тихо. — Девка на человека стала похожа.
Потом спохватилась, зашептала уже по-хозяйски, тревожно:
— Ты деньги-то убери. Сейчас же убери. Спрячь куда подальше.
— Это наши деньги, баба Арина, — горячо сказала Ольга. — На двоих. Говорите, чего купить.
— Сколько там у тебя? — спросила старуха, всё ещё не веря.
— Двадцать четыре рубля.
— Ого... — протянула баба Арина и даже головой качнула. — Вот это получка так получка. Ты бы себе чего купила. Платок, может. Или обувку. А остальное припрячь. Ещё пригодится.
Ольга покачала головой.
— Нет. Мы их с тобой вместе изведём.
Она сказала это просто, но в этих словах было столько благодарности, сколько не вместили бы никакие длинные речи. Баба Арина всё поняла и только отвернулась к печи, будто поправить заслонку, а сама украдкой вытерла набежавшие слёзы.
Баба Арина ни в какую не соглашалась брать у Ольги деньги.
— Ты что, девка, — ворчала она, отодвигая от себя купюры, — это твоя первая получка. А ты мне её суешь.
— Не тебе, а нам, — упрямо повторяла Ольга. — Я у тебя жила, ела твой хлеб. Ты меня с того света подняла. Разве я могу теперь прятать от тебя деньги?
— Да что ты всё одно толкуешь, — отмахивалась бабка, хотя по лицу её было видно, что слова Ольги ей легли на сердце. — Я ж не за деньги тебя пустила.
— А я не за деньги благодарю, — тихо отвечала Ольга. — А по совести.
Так они и препирались — старуха по привычке отказывалась, Ольга по молодому жару стояла на своём. В конце концов сошлись на том, что часть денег оставят на весну: купить семенной картошки и лука, чтобы посадить побольше и прожить следующий год не впроголодь, а на остальное купят муки.
На другой день Оля сходила в лавку, принесла муки и небольшой кусок сахара.
Дома долго смотрела на белый неровный сладкий кусок.
Бабка Арина тоже поглядела и даже прицокнула языком.
— Ишь ты... Сахарку взяла.
Потом, подумав, сказала уже деловито:
— Понемногу в детдом бери. Наколи меленько, совсем в крошку. Давай сыночку в ротик по-маленьку, чтоб не подавился. Сладость такую он, поди, и не ведал сроду.
Девушка аккуратно колола сахар. Делала это старательно, боялась потерять хоть крупинку.
Она невольно поднесла к губам маленькую крошку, и вкус вдруг обжёг память.
Ей сразу вспомнился тот кусочек сахара, который Николай когда-то украдкой вложил ей в руку в поезде.
Ольга замерла с сахарной крошкой на языке.
Потом медленно улыбнулась.
Стояла у стола, в тёплой избе, над бумажкой с белыми крупинками, и улыбалась — не от сахара даже, а от того, что в душе вдруг стало тихо и светло.
Она выживет.
Эта мысль пришла не горячкой, не порывом, а ровно, крепко, как будто внутри неё кто-то сказал это вслух.
Выживет.
Поднимется.
Сбережёт Петеньку.
И Николая дождётся.
А то, что он её найдёт, — в этом Ольга не сомневалась. Просто иначе быть не могло.
Как только Ольге давали выходной, она шла в детский дом. Петенька понемногу поправлялся. Маргарита Петровна рассказывала Ольге о каждом его успехе: что он ловит глазками игрушки, переворачивается, улыбается. И всякий раз, неизменно вздыхала и добавляла, что питания ему уже не хватает.
Ольга начала приносить молоко и хлеб. Оставляла всё Маргарите Петровне, а та уже понемногу ребенка подкармливала. Для Ольги это было не просто помощью — это было её тихое, упорное участие в его жизни, её способ быть рядом, когда она не могла забрать его к себе. Мария Михайловна тоже видела, как часто Ольга приходит, как смотрит на ребёнка, как бережно касается его, как тревожится.
Уже по весне Ольга зашла к директору детдома в кабинет.
— Мария Михайловна, я к вам с большой просьбой, — Ольга с трудом сдерживала волнение. — Я хочу усыновить Петю.
Мария Михайловна не удивилась. Она давно чувствовала, что рано или поздно Ольга придёт именно с этой просьбой. И не раз уже думала об этом. Она даже навела справки и узнала, что скорее всего, препятствий никто чинить не станет. При этом Мария Михайловна не уточняла, что Петя — сын осуждённой.
Мария Михайловна долго смотрела на Ольгу, не торопясь с ответом.
В кабинете было светло. За окнами уже подтаивал снег, по карнизу медленно стекала вода, и от этого весеннего звука падающих капель, тишина казалась ещё более напряжённой.
Ольга стояла у стола. Руки её были сжаты, она изо всех сил старалась не дрогнуть.
— Значит, усыновить, — повторила Мария Михайловна, чуть прищурившись. — А ты понимаешь, о чём просишь?
— Понимаю, — тихо, но твёрдо ответила Ольга. — Я знаю, что мне будет трудно. Но я всё равно прошу.
Мария Михайловна откинулась на спинку стула.
— Трудно — это мягко сказано. Ребёнок слабый. Уход нужен постоянный. Кормить надо. А ты сама только-только на ноги встала. Работаешь на ферме, если я правильно помню?
— Да.
— А заработок?
— Есть. Молоко дают.
Мария Михайловна помолчала, постучала карандашом по столу.
— Ольга, не обижайся, но я обязана спросить. Почему тебе так нужен именно этот ребёнок?
Ольга подняла взгляд. В её лице не было вызова — только усталость, страх и какая-то тихая, неотступная решимость.
— Потому что я обещала его матери.
Мария Михайловна хотела, видно, что-то возразить, но Ольга заговорила дальше — уже не быстро, а будто доставая слова из самой глубины:
— И не только поэтому. Сначала — да, по обещанию. А теперь... теперь он мне, как родной. Я его увидела там, совсем слабого, и с той поры... — голос её дрогнул, но она не заплакала. — Если я его оставлю, я себе этого не прощу. Никогда.
Мария Михайловна смотрела на неё внимательно, уже без прежней сухой строгости.
— А если откажут? — спросила она.
Ольга побледнела.
— Тогда я всё равно буду ходить. Буду приносить, что смогу. Буду помогать. Только... — она сжала пальцы. — Только не гоните меня от него.
Мария Михайловна вздохнула и сняла очки.
— Да никто не гонит. Ты, наоборот, редкий случай. Обычно таких детей приносят — и забывают. А ты ходишь. И в мороз ходила. И теперь. Я это вижу.