Не родись красивой 134
Мария Михайловна открыла папку, перебрала бумаги.
— Формально вопрос решаемый. Но решается он не одним моим словом.
Ольга слушала, затаив дыхание.
Директор помолчала и добавила уже мягче:
— Я наведу справки, как лучше оформить. А ты только не бросай работу.
— Я не брошу, — быстро сказала Ольга. — Я всё выдержу.
Мария Михайловна едва заметно кивнула.
— Вот этого я и жду. Не слов — выдержки. Весна только началась. До тёплого времени дотянете — уже легче будет. И Петя, глядишь, окрепнет.
Ольга стояла, не в силах уйти сразу. Слова директора не были согласием, но и отказом не были. В них было главное — надежда.
— Спасибо вам, Мария Михайловна, — искренне благодарила Ольга.
— Идите уж, — сказала она. — А то там Петя, поди, проснулся.
Ольга невольно улыбнулась — редкой, светлой улыбкой, которая теперь всё чаще возвращалась к ней.
Она вышла из кабинета и направилась в группу.
Петенька действительно не спал. Лежал, размахивал ручками и сердито покрикивал, требуя к себе внимания. Маргарита Петровна, занятая сразу тремя малышами, только кивнула Ольге на него:
— Ну вот, дождался тебя.
Ольга подошла, подняла Петю на руки, прижала к себе.
— Дождался, сыночек мой? — шепнула она, целуя его в тёплый лоб. — Дождался...
Петя всхлипнул, повозился и, узнав её руки, затих.
Ольга стояла с ним посреди шумной, душной комнаты, среди плача, пелёнок, детских кроваток, чужой заботы и общей бедности — и вдруг ясно почувствовала: теперь у неё есть не только работа, не только кров над головой, не только память о прошлом. У неё появилась цель, за которую можно держаться обеими руками.
**
Ждать пришлось недолго. Документы вернулись с короткой резолюцией начальника: «Не возражаю».
Эти два слова решили судьбу ребенка. У него должна была появиться законная мать. Мать, которая уже давно его жалела, берегла и жила с мыслью о нём.
Когда Ольга узнала об этом, счастье накрыло её так внезапно и сильно, что она не могла ни говорить, ни стоять спокойно. Она смеялась, плакала, хватала Маргариту Петровну за руки, благодарила Марию Михайловну, а потом, выйдя на улицу, шла и всё улыбалась, будто сама весна вдруг распахнулась ей навстречу. Ей казалось, что и воздух стал легче, и день светлее, и весь этот суровый город уже не такой чужой.
Дома баба Арина, выслушав её, перекрестилась и долго качала головой, утирая глаза краем платка.
— Ну слава Богу, — говорила она. — Слава Богу. Ничего, Ольга, не пропадём. Я с мальцом посижу. А ты работать будешь.
В её словах не было громких обещаний, но Ольга слышала главное: она не одна.
Антонина, узнав новость, отреагировала по-своему — резко, по-деловому, без лишних сантиментов, но и в её голосе Ольга уловила уже не прежнее раздражение, а живое участие.
— Ты не радуйся раньше времени, — сказала она. — Иди к Анатолию Ивановичу. Узнай у него про ясли. Как работать-то будешь с младенцем на руках? Маманя поможет, конечно. Но ведь она уже старуха.
Ольга согласно кивнула. Радость не уходила, но рядом с ней уже вставала новая, взрослая забота. Теперь мало было любить Петеньку и мечтать о нём. Теперь его нужно было принести в дом, кормить, растить, заботиться.
И всё же в этот вечер, засыпая, она впервые за долгое время не боялась завтрашнего дня.
**
Ольга долго мялась, не решаясь подойти к бригадиру. Вопрос был для неё важный, почти судьбоносный, а слова всё не шли. Наконец, она пересилила себя, набралась храбрости и пошла хлопотать.
— Анатолий Иванович, а мне можно устроить ребёнка в заводские ясли?
Анатолий Иванович, склонившийся над бумагами, замер и медленно поднял на Ольгу глаза.
— У тебя что, ребёнок есть?
Удивление он скрыть не сумел. Ольга молча согласно кивнула головой.
На несколько секунд Анатолий Иванович даже речь потерял, смотрел на неё так, будто видел впервые.
— Вот эта тихушница, — выговорил он наконец. — Чуть живая, вроде незаметная, а ребёнка состряпала. Как это ты сумела?
Ольга молчала. Щёки её вспыхнули, лицо залилось краской. Она стояла, опустив глаза.
Женщины тут же подхватили новость. Слова, как искры по сухой соломе, побежали по ферме. Заговорили наперебой, стали гадать, прикидывать, выспрашивать, как это Ольга столько времени скрывала, что у неё есть ребёнок.
— А мужа-то нету? — опять уточнил Анатолий Иванович, уже не столько строго, сколько с живым, хозяйским любопытством.
— Нет, — тихо произнесла Ольга.
— Ну ты даёшь, девка, — сказал он, покачав головой. — Ну да ладно, спрошу сегодня начальство. Так-то при заводе, если есть. Если что, напишешь заявление, я тебе скажу как.
Ольга благодарно прошептала.
— Спасибо.
Для доярок это была новость на весь день. Ольгу обсуждали, окликали, расспрашивали, как же ей удалось столько времени молчать о сыне. Кто-то усмехался, кто-то ахал, кто-то лез с советами, которых никто не просил.
Тут не выдержала Антонина.
— Чего вы к ней привязались? Девка замужем, говорить только вам, хабалкам, не хочет. Муж у неё служит в армии. Вот, закончит службу, приедет, и будет всё как положено. Так что хватит языками молоть!
— Ой-ой-ой, заступница нашлась! — тут же отозвалась бойкая Люська.
Но тон уже сбился. Разговоры понемногу стихли, расползлись, как пар по холодному двору.
Ольга молча стояла с вилами и чувствовала, как отпускает тяжёлый, жгучий стыд. Она ещё раз ясно поняла то, что замечала и раньше: Антонина, при всей своей резкости, всегда была на её стороне и всегда заступалась. Только вот как Антонина узнала про Колю, она понять не могла. Эти раздумья поглощали ее целиком. Антонина подошла к ней: О чём ты тут мечтаешь? Работать надо.
- А почему ты про мужа сказала? Откуда знаешь про…
- Господи ты мой, она еще и о муже мечтает, - оборвала ее Антонина. – Сама придумала, что в голову пришло, то и сказала. Надо же было как то баб наших охладить. Работай иди. Потом будешь о муже думать.
Ольга с облегчением выдохнула. Взяла в руки вилы.
**
Солнце уже заметно пригревало. Зима ещё не ушла, но в самом воздухе было что-то новое — мягкое, податливое, обещающее. Высокое белое покрывало, ещё недавно казавшееся вечным, теперь оседало, темнело, подтаивало. На буграх и пригорках проступала земля. С крыш капало. Дороги тяжело дышали сыростью.
Но для Ольги главное было даже не это весеннее пробуждение, не солнце, не таяние снега, не первая робкая оттепель. Главное было в другом: сегодня она шла за Петей.
Эта мысль жила в ней с самого утра, с той минуты, как она открыла глаза. Жила так сильно, что у неё дрожали руки, когда она завязывала платок, когда ела наспех лепёшку, когда выходила из избы. Всё вокруг виделось ей словно в особом свете. Мир не просто менялся — он как будто сам отступал перед её счастьем, давая ему дорогу.
Шла быстро, хотя сердце билось так, что временами ей казалось: остановится. Она уже столько раз ходила этой дорогой. Но никогда ещё путь не был для неё таким тяжёлым и таким лёгким сразу. Тяжёлым — от волнения. Лёгким — от радости.