Не родись красивой 132
Ольга сняла платок, прижала к груди справку — тонкий лист с печатью и подписью. В коридоре уже сидели двое: старик в поношенном пиджаке и парень лет двадцати. Никто ни с кем не разговаривал.
— По надзору? — спросил дежурный, не глядя.
— Да.
— Ждите.
Она села на край скамьи. Часы на стене тикали громко, будто подгоняли. Но Ольге пришлось ждать очереди. Наконец, парень вышел и кабинет освободился.
Дверь приоткрылась.
— Следующая.
Кабинет был тесный. Стол, шкаф, портрет на стене. За столом — младший уполномоченный. Молодой, усталый, с чернильным пятном на пальце.
— Фамилия?
- Комарова. Ольга Комарова. Я первый раз.
- Справка с собой? Давай.
Она подала листок, он записал её. Это была толстая тетрадь. Ольга видела - столбцы аккуратно разлинованы.
— Проживаешь где?
—На Лесной.
— Работаешь?
— Да. Ферма при заводе.
Он кивнул. Это было хорошо — работа означала, что она «устроена».
— Нарушений не было? - Он посмотрел на неё поверх очков. Взгляд короткий, без интереса.
— Выезд за пределы края запрещён. Понимаешь?
— Понимаю.
— Подпиши.
Он подвинул тетрадь. Она расписалась неровно — пальцы отвыкли держать перо.
Он поставил отметку:
«Явилась. Претензий нет».
Потом добавил сухо:
— Следующая явка — пятнадцатого.
Она кивнула и шагнула к двери. Уже на пороге он сказал, не поднимая головы:
— Если сменишь место работы — сообщи.
— Да.
В коридоре стало легче дышать. Она вышла на улицу. День был серый, морозный.
Ольга поправила платок и пошла в детдом. Предвкушая встречу с ребенком, почувствовала радость и бодрость.
Дорога в этот раз показалась ей особенно длинной. Мороз немного ослаб, но до весны, о которой с такой уверенностью говорила бабка Арина, было ещё далеко. Холод забирался под пальто, снег под ногами скрипел сухо и звонко. И всё же Ольга заметила перемену в себе: она теперь шла не так, как в первые дни. Да, шаг временами замедлялся, дыхание сбивалось, ноги наливались тяжестью, но она уже не останавливалась через каждые несколько минут и не искала глазами, где бы присесть и перевести дух.
Детский дом встретил её всё тем же шумом, всё тем же густым, тяжёлым запахом тесного жилья, мокрых пелёнок, детского тепла и бесконечных хлопот. Ольга быстро прошла в дальнюю группу, где были малыши.
Маргарита Петровна, увидев Ольгу в дверях, заметно обрадовалась и молча кивнула в сторону кроватки. Петенька спал. Ольга подошла ближе и замерла. Она стояла и смотрела на ребёнка, не в силах оторваться. Лицо её смягчилось, в глазах появилась нежность.
— Ну что, как ты, Петенька? — шептала Ольга, едва слышно, чтобы не разбудить. — Мне кажется, ты немножко подрос...
— Ну, подрос не подрос, а поактивней стал, — отозвалась подошедшая Маргарита Петровна. — И кричит теперь громче. И спит дольше. А у самой-то как дела?
— Да ничего, — ответила Ольга, не отрывая взгляда от мальчика. — Работаю на ферме. Очень тяжело.
— Да я смотрю, ты нисколько не поправилась, — Маргарита Петровна смотрела на девушку внимательно. — Всё такая же бледная, синяя.
— Да я-то ладно, — тихо ответила Ольга. — Лишь бы с Петенькой всё было нормально. А он давно спит?
— Давно. Как поел, так и спит. Теперь-то уж я ему молоко водой почти не разбавляю.
Ольга быстро подняла на неё глаза. В этих словах было столько надежды, что сердце у неё сразу сжалось и потеплело одновременно.
— Правда? — спросила она. — Значит, лучше ему?
— Получше, — кивнула Маргарита. — Слабенький ещё, конечно. Но уже не тот, что был. Кожа у него почище стала. Да и ест порезвее.
Ольга тихо выдохнула, будто только сейчас позволила себе дышать полной грудью. Она осторожно присела возле кроватки и, боясь потревожить сон, кончиками пальцев поправила край одеяла.
— Слава Богу, — прошептала она.
— Это ты не только Богу говори, — почти по-доброму проворчала воспитательница. — Но и себе тоже.
Ольга смутилась, опустила глаза, но в глубине души эти слова легли тихой радостью. Она смотрела на мальчика и чувствовала, как вся её усталость, вся ломота в руках и спине, всё, что накопилось за дни на ферме, понемногу отступает.
Ей было достаточно просто стоять рядом и видеть, что он жив, что дышит ровнее, что спит не тревожно, а по-детски крепко.
Ей очень хотелось взять ребёнка на руки, прижать к себе, почувствовать его тёплый, живой запах, осторожно коснуться губами маленького лобика. Но она сдерживала себя. Стояла рядом, смотрела и ждала, когда Петенька проснётся сам.
Маргарита Петровна отошла, надолго отлучаться от детей у неё, как всегда, не получалось. Ольга спохватилась и пошла помогать.
— Расскажи, как ты там? — спросила Маргарита на ходу, не переставая пеленать маленькую девочку.
Ольга коротко рассказывала про ферму, про работу, про усталость.
— Ой, иди, твой проснулся, — Маргарита Петровна кивнула в сторону кроватки.
Ольга обернулась.
Петенька кряхтел, морщился, шевелил ротиком, а потом вдруг разразился плачем — громким, требовательным, настоящим. И этот плач ударил Ольге прямо в сердце такой радостью, что у неё защипало в глазах. Ещё недавно он едва попискивал, а теперь кричал — значит, были силы, значит, жил.
Она подхватила его на руки, прижала к себе, целовала в щёчку, в лобик, в мягкие волосики у виска.
— Петенька... маленький мой... живой... — шептала она.
Он был всё такой же крошечный, хрупкий, лёгкий, но уже не тот беззвучный свёрток, от которого веяло одной только бедой. В нём чувствовалась жизнь — слабая ещё, тонкая, но упрямая.
Ольга решила его искупать и пошла за тёплой водой. Теперь она действовала уже увереннее, не так робко, как прежде. В руках появилась сноровка, в движениях — осторожная привычка. Когда она развернула мальчика, сердце уже не сжалось тем прежним ледяным страхом: кожа у мальчика и правда стала чище. Болячки подсыхали, краснота сходила, тельце уже не казалось таким беспомощно истерзанным.
Петенька активно махал ручками, дрыгал ногами, кряхтел, сердился, когда Ольга поднимала его из воды, и снова затихал, когда Ольга вновь его опускала.
Оля не могла нарадоваться. Тревога, которая давила тяжёлым камнем, понемногу отпускала. Впервые за долгое время она почувствовала не страх, а надежду — ясную, крепкую, почти счастливую. Почему-то именно сейчас, глядя на детское ожившее личико, на эти слабые, но уже настойчивые движения, она вдруг всем сердцем поверила: Петенька будет жить.
И вместе с этой верой поднялась другая мысль — смелая, почти страшная своей высотой, — но уже неотступная: она обязательно попробует забрать его к себе.
Ольга всё ещё не могла привыкнуть к тому, что жизнь, совсем недавно державшая её за горло, теперь понемногу отпускала. День за днём она ходила на ферму, уставала, но уже не так, как в первые недели. Тело, измученное дорогой, тюрьмой, голодом, начинало вспоминать привычное существование. Руки крепли. Вечером она уже не падала без сил на лавку, а могла вести с бабой Ариной разговоры, помогала по дому, ходила по воду.
На ферме к ней тоже привыкли.
Макарыч, как и прежде, держался просто и по-доброму. Подсказывал, где легче подцепить вилами слежавшуюся подстилку, как встать, чтобы не сорвать спину, когда лучше передохнуть, а когда, наоборот, показать Анатолию Ивановичу, что работа идёт. В этой его негромкой мужской заботе не было жалости напоказ — и оттого Ольге она была особенно дорога.
Антонина тоже не изменяла себе. Всё так же, оглянувшись по сторонам, совала Ольге кружку с парным молоком.
— Быстрее пей, — шептала она, не глядя, — и ступай, пока никто не заметил.
Ольга пила, чувствуя, какое тёплое молоко вкусное и живительное. Снова бралась за дело. А вечером несла домой ведёрко.
Баба Арина радовалась такой подмоге, ухитрялась из простого сделать сытное. Она уже не глядела на Ольгу с прежней тревогой, и всё чаще заводила разговоры о весне.
— Вот сойдёт снег, — говорила она, — землю вскопаем. Грядки сделаем. Лук посадим, морковь, свёклу. Вдвоём-то управимся. Не пропадём.
Ольга соглашалась. Верила, что всё так и будет.