«Дочь по умолчанию». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 57
– Держись, милая. У нас все получится, – говорит любимый, и его голос, низкий и уверенный, действует почти как успокоительное. Почти. – Мы вместе, и мы справимся. Поняла? Слышишь меня?
– А… Маша? Она тоже?.. – выдавливаю из себя, цепляясь за соломинку. Если они взяли и Лену, то что с горничной? Она была рядом, не могла же просто так исчезнуть.
– Не знаю. Следов борьбы я не заметил. Но вот какой парадокс. Других женских следов на участке, кроме Лениных, я не обнаружил. Только одна пара уходит от забора к дому. Значит, горничная за твоей сестрой не последовала. А вот куда она делась и где сейчас, нам предстоит выяснить.
– Но как мы узнаем? Как поможем? – в отчаянии шепчу, сжимая его руку в ответ.
– Будем сидеть и наблюдать, ничего иного пока не остаётся, – говорит Николай. – Я понимаю, насколько это неприятная ситуация. И как тебе хочется, чтобы я начал какие-нибудь решительные действия, ворвался туда с пистолетом и всех спас, как в кино. Но послушай меня внимательно: если я туда сейчас вломлюсь, не зная обстановки, сколько внутри преступников и где они держат пленных, будет только хуже. Теперь не только Катя, но и Лена, и Маша могут пострадать из-за нашей торопливости. Так что сидим и ждем. Терпение сейчас – наше главное оружие.
– А если они… Лену и Машу… убьют? – слова срываются с губ помимо воли, и я тут же зажимаю рот ладонью, будто пытаясь загнать эту жуткую мысль обратно.
– Ничего они им не сделают. Не для того захватывали, чтобы убивать, – отвечает старлей, и в его голосе звучит непоколебимая уверенность. – Наверняка держат теперь вместе с Катей. Посадили в одну комнату и решили сделать своими заложницами.
– Почему ты так в этом уверен? Ведь в той фуре, которую готовят для перевоза Кати, место всего одно. Это значит, что остальные там лишние, и с ними могут поступить ужасно, – говорю с отчаянием.
– Пытаюсь думать, как похитители, – он на секунду задумывается, глядя прямо перед собой в темноту. – Ставлю себя на их место. Подумай сама: у тебя есть ребенок, маленькая девочка, болезненная, слабая, которая, скорее всего, плачет, капризничает, хочет есть, пить и, главное, видеть свою мамочку. Она нервничает, истерит, это создает шум, привлекает внимание. А мамочка вдруг сама приходит к тебе в руки. Да с ней ещё одна молодая девушка, горничная, которая может и приготовить, и убрать, и по хозяйству. Представь себя на месте похитителей. Что ты сделаешь?
Я, слушая такие его рассуждения, невольно начинаю тихо всхлипывать. Не от страха даже, а от какой-то щемящей, невыносимой жалости к племяннице, к сестре, к горничной. Ко всем нам, попавшим в этот кошмар. Картинка, нарисованная Николаем, такая живая и страшная, что слёзы сами текут по щекам.
Оболенский замечает это, молча тянется в бардачок, достает упаковку влажных салфеток, которые я сама же туда и положила пару дней назад, и осторожно, почти нежно, начинает вытирать моё лицо, стирая соленые дорожки. От этого простого, заботливого жеста становится чуточку спокойнее, будто он не только слёзы вытирает, но и часть страха забирает себе.
– Ну что ты, милая моя, что ты, – бормочет он тихо. – Всё будет хорошо. Слово офицера даю. Готова дальше слушать?
Киваю, шмыгая носом. Готова. Надо быть сильной. Хотя бы попытаться.
– Так вот, – продолжает Оболенский, убедившись, что я немного пришла в себя. – У тебя маленькая пленница, которая очень важна. Настолько, что ты готов ради неё на любые нарушения закона, на любую подлость. И вот выясняется, что к ней среди ночи попыталась пробиться её собственная мать с подругой. Что ты сделаешь? – он делает паузу, давая мне возможность мысленно ответить, и, не дожидаясь моего ответа, продолжает. – Именно. Ты при возможности захватишь их тоже, чтобы не создавать себе лишних проблем, и посадишь в ту же комнату с девочкой. Пусть сидят, им вместе спокойнее, и ребенку лучше, и шума меньше. Логично?
– Но почему они так с самого начала не сделали? Почему не взяли Лену сразу, когда Катю похищали? – в моем голосе звучит недоумение.
– Видимо, братья Кузьмины, этот уголовник Ильин и ещё один, четвертый, про которого мы пока ничего не знаем, действуют строго по инструкции. Им дали четкий приказ: взять только девочку. И они выполняли его буквально, ничего лишнего не придумывая, как солдаты. А тут возникла непредвиденная ситуация – мамаша объявилась с подругой, и первая полезла через забор. Бандитам пришлось импровизировать на месте, принимать решение самостоятельно. Видимо, тот, кто был в доме, решил не рисковать и захватить и её тоже, чтобы не светиться лишний раз.
– А если вдруг они решат, что Лена им не нужна, что она лишний груз? Если они избавятся от неё, чтобы не возиться? – шепчу, снова чувствуя, как страх сжимает сердце ледяными пальцами.
– Не решат. Не посмеют. Им нужна Катя, и она теперь без мамы вообще будет… Ну, сама подумай, психологически полностью сломлена. А приказ, который им дали, звучит наверняка так: доставить девочку живой и здоровой. Здоровой не только физически, но и психически, насколько это возможно, понимаешь? Если они доведут ребёнка до истерики или, не дай Бог, до болезни, кто будет отвечать? Они люди, может, и жестокие, но привыкли подчиняться и знают: если что пойдёт не так, заказчик им этого не простит, а накажет жестоко.
– Да, – тихо отвечаю, впитывая его логику, как губка. – Это похоже на правду.
– Значит, сидим и ждем. Рано или поздно что-то должно произойти. Либо они выйдут за едой или водой, либо объявится заказчик, либо Кате станет плохо и придется вызывать врача. Мы должны быть здесь и всё видеть.
– Но где же Маша? Куда она могла деться? Этот вопрос меня мучает не меньше.
– Прости, солнышко, но я не знаю, – в голосе Николая впервые звучат усталые нотки. – И, честно говоря, сейчас, в данной конкретной ситуации, у меня нет физической возможности это выяснять. Нам нужно сосредоточиться на доме, на Лене и Кате. Маша… она либо в безопасности и скоро объявится сама, либо… Но давай не будем думать о плохом раньше времени.
– Понимаю, – шепчу, откидываясь на спинку сиденья. – Просто мысли вслух. Страшно за всех сразу.
***
В машине мы сидим уже несколько часов, хотя мне кажется, что минула целая вечность. Время словно растянулось. То и дело поглядываю на часы, но стрелки движутся издевательски медленно. Мы внимательно наблюдаем за домом Кузьмина, буквально не сводя с него глаз. Снаружи ничего не происходит – ни движения, ни звука, ни единого огонька в окнах. Только тени от деревьев колышутся под легким утренним ветерком. А внутри, естественно, ничего не видно – высокий забор, да ещё плотные шторы или ставни скрывают все, что там творится.
Неизвестность выматывает хуже любой физической работы.
Я уже начинаю дремать, когда на улице показывается автомобиль. Темный седан медленно подъезжает к воротам и останавливается. Николай мгновенно напрягается, подается вперед, вглядываясь, и указывает на него:
– Смотри, это та самая, бывшая полицейская машина.
– Но она совсем по-другому выглядит, – замечаю, приникая к лобовому стеклу. Действительно, раньше автомобиль выглядел иначе: был белым с синими полосами, на крыше красовались проблесковые огни, а теперь он полностью черный, матовый, крыша ровная, без всяких мигалок. Перекрасили, переоборудовали. Хорошо маскируются, гады.
– Поверь, это та самая, – уверенно произносит Николай, и в его голосе звучит непоколебимая уверенность профессионала. – У меня интуиция. Ты посмотри лучше, кто за рулем.
Я беру маленький бинокль, который старлей всегда возит с собой в бардачке – на всякий случай, как он говорит. Навожу резкость, всматриваюсь в фигуру водителя, который как раз выходит из машины, чтобы открыть ворота. Сердце начинает колотиться с утроенной силой. Да, точно. Это Илья Ильин, я его узнала, стоило лишь рассмотреть эту вальяжную бандитскую походку и характерную лысую голову. Тот самый рецидивист, который изображал сотрудника ГИБДД, когда они остановили нас на автомагистрали. И потом это именно он приставил холодный пистолет к моей голове, чтобы не дёргалась, пока захватывают племянницу. Такое не забудешь, даже если захочешь. Эти мгновения врезаются в память навсегда. Но зачем он сюда приехал сейчас? Что ему нужно в этом доме посреди ночи?
Открываются тяжелые металлические ворота, и теперь ещё один преступник, Иван Кузьмин, собственной персоной показывается на участке. Он выглядит заспанным, но вполне довольным. Ильин загоняет иномарку внутрь, и через минуту створки с лязгом запираются снова. Тишина. Только пыль оседает на пустой дороге.
– Что-то или кого-то будут перевозить, – делает вывод Николай, и в его голосе снова звучит уверенность человека, который уже сталкивался с подобными ситуациями не раз.
– Почему ты так решил? – шепчу, хотя нас никто не может услышать.
– Иначе бы машину на улице оставили. Незачем загонять её во двор, если не планируешь использовать в ближайшее время. А так, видишь, спрятали с глаз долой, чтобы никто ничего не заметил и не заподозрил. Значит, готовятся к активным действиям. Наверняка к погрузке и перевозке.
– Думаешь, Катю с Леной повезут? И Машу? Собираются их где-то перепрятать? – в голове моментально рисуются самые страшные картины.
– Нет. Вряд ли, – Оболенский качает головой, продолжая наблюдать. – Стекла не тонированные, даже в темноте будет видно, если там дети или женщины. Слишком рискованно. В багажник тоже не положишь, слишком тесно, задохнутся. Разве только тела… – он осекается на полуслове, видимо, поняв, что сказал.
– Что?! – чувствую, как кровь отливает от лица, а руки становятся ледяными. Тела? Чьи тела? Неужели они уже…
– Прости, не подумал, – Николай резко оборачивается ко мне, берет за руку, сжимает ладонь, заглядывает в глаза. В его взгляде – искреннее раскаяние. – Извини, малыш. Прости. Привык на работе говорить жесткие вещи, иногда не фильтрую, что говорю при гражданских. Особенно при близких. Глупо вышло.
– Ничего, всё в порядке, – киваю согласно, хотя внутри всё дрожит. Понимаю, что он не хотел, что работа у него такая – думать и говорить о самом страшном. Но легче от этого понимания не становится.
– Вот и умница, – он тянется ко мне и нежно целует в губы. Коротко, но очень тепло. Так, как целуют любимых, когда хотят поддержать и защитить.
Я очень ему благодарна за такое отношение. Другой бы на его месте в такой стрессовой ситуации стал психовать, наорал, велел заткнуться и не мешать работать. Или просто отмахнулся бы, мол, не до сантиментов сейчас. Но старлей не такой. Он вежливый, интеллигентный, внимательный. Вообще удивляюсь: как такой человек мог оказаться в этой глухой сельской местности простым участковым?
С его-то умом, тактом, аналитическими способностями – ему бы в городе работать, в серьезных структурах, расследовать сложные преступления. А он здесь, в Подмосковье, разнимает пьяных драчунов и занимается тем, что в полицейских сводках именуется бытовухой. Или, может, наоборот, сбежал от городской суеты? Или какая-то трагическая история за плечами?
А ещё мне очень интересно, как долго он сумеет продержаться в этой должности, учитывая, как там принято говорить, «контингент», с которым Оболенскому приходится работать каждый день. Я смотрю на его профиль, освещенный солнечными лучами, и думаю об этом.
В деревнях же народ живёт простой, открытый. Чаще всего что думают, то и произносят вслух, не особо заботясь о дипломатии. Никаких там политесов и светских условностей. А ещё чрезвычайно эмоциональные граждане встречаются. Чуть что – сразу за топор или нож хватаются, не думая о последствиях. Иначе не приходилось бы Николаю периодически выезжать на такие вот преступления, о которых он мне рассказывал.
Сидели два друга, можно сказать, закадычных, пили, закусывали, жизнь обсуждали. Повздорили о чём-то, и один другого хрясь поленом по голове! В итоге один в тюрьму, другой в могилу. И вся дружбе конец, хотя ещё минуту назад обнимались и в дружбе клялись, да во взаимном уважении.
Так почему случилось непоправимое? Не сошлись во мнениях, кто из них больше уважает песни «Ласкового мая» или какой футбольный клуб лучше. Мне о таком старлей сам рассказывал, когда мы как-то сидели вечером на его кухне и пили чай. Ну и работа у него! Каждый день смотреть в лицо такой дикости, нелепой жестокости. И при этом оставаться человеком, сохранять вот это тепло, эту нежность, которую он сейчас проявляет ко мне. Наверное, это и есть настоящий характер – когда проходишь через ад и не становишься его частью.
Отгоняю мрачные мысли и снова подношу бинокль к глазам. Дом Кузьмина стоит тихий и темный, как будто вымерший. Но мы-то знаем, что внутри кипит жизнь. Или смерть. И теперь у них там ещё и машина во дворе – значит, готовятся к чему-то. Остается только ждать и надеяться, что Николай окажется прав, и с Леной, Катей и Машей всё будет хорошо.